Проблемный научно-философский и культурологический журнал http://www.polygnozis.ru
   

Главная

Поиск

Печать
   
 
 » О журнале
 » Тематика
 » Редакционный совет
 » Требования
 Аннотации и ключ.слова
А Б Г Д З И К Л М Н Р С Т Ч Ш Щ
 Annotations and key words
A B C D G I K L M R S Z
 Рубрикатор
A B C E F G H I L M N P R S T U W Д И М О П Р
 » Адрес редакции

  М.А.Дрюк. Позитивизм против философского импрессионизма — модельно-резонансный подход//Полигнозис, 4(20), 2002

ПОЗИТИВИЗМ ПРОТИВ ФИЛОСОФСКОГО ИМПРЕССИОНИЗМА —

МОДЕЛЬНО-РЕЗОНАНСНЫЙ ПОДХОД

 

М.А.Дрюк

 

Позитивизм как течение философской мысли сформировался на «ниве» познания и объединил в себе целые пласты социокультурного опыта, накопленного в различных сферах человеческой деятельности. В этой связи нельзя не отметить некоторую граничащую с казуистикой парадоксальность, заключающуюся в том, что понятию, в корне которого лежит позитив (позитивное, рациональное знание), зачастую придается негативный смысл. Трудно даже представить себе подобную гипотетическую ситуацию, которая сложилась бы в естествознании, если бы, например, элементарной частице — позитрону, имеющему, как известно, положительный заряд, приписали знак минус и встраивали его в соответствующие физические модели и концепции.

Тем не менее, в философской литературе дефиниции и концепции, именуемые позитивистскими, представляются зачастую как ущербные, недостоверные, заслуживающие негативного к ним отношения. В недалеком прошлом, по определению Е.Никитина[1], не потерявшему смысла и в настоящее время, позитивистом могли назвать любого, кто просто был мало-мальски сведущим в конкретных науках, а то и вовсе имел странную манеру утверждать что-то определенное, обозначенное.

Проведенный нами в настоящей статье ретроспективный критико-рефлексивный анализ этого феномена позволяет, однако, выработать несколько иную методологическую установку: позитивизм является порождением целенаправленного, парадигмально ориентированного мышления и его следует рассматривать как альтернацию гносеологических ошибок, метафизической схоластики и философского импрессионизма. Позитивное знание формируется в «муках» творческого поиска методом проб и ошибок, гипотез, теорий и их опровержений, но в конечном итоге оно не ассимилирует, а элиминирует ошибки и заблуждения познающего субъекта.

В качестве методологического «инструмента» для рационального анализа нами использован модельно-резонансный подход[2], который рассматривает философские идеи, концепции и категорийные альтернации как модели мышления, некоторые абстрактные объекты философского языка — идеализации, своеобразные «предельные структуры» многомерного объекта исследования, работающие в определенных смыслообразующих, зачастую исторически обусловленных интервалах абстракции[3].

В понятие резонансного взаимодействия множества моделей мы вкладываем тот смысл, что, в отличие от их простой суммы, они (по аналогии с физическим смыслом резонанса волновых паттернов) согласуются в действии и качественно дополняют друг друга, обеспечивая преемственность и углубляющееся во времени многомерное видение описываемого объекта (явления). В поиске границ абстракций и условий взаимодействия частей и целого модельно-резонансная концепция опирается на полифундаментальную логику и неизбежный (объективный) релятивизм суждений, предполагая рациональную реконструкцию моделей мышления, исторически сменяющих одна другую по мере роста знания в любой сфере познания.

Особенность рациональной реконструкции, по нашему мнению, заключается в том, что она сочетает в себе анализ как расчленение сущности понятия (целого) на части с новым синтезом, предполагающим вычленение ненужных и введение новых составляющих, подобно тому, как в организме подвергаются распаду попадающие извне белки и жиры с тем, чтобы на основе образующихся структурных элементов (простых молекул) осуществился синтез новых, специфических «макромолекул жизни» того же класса. (Надеемся, что такая аналоговая биологическая модель не послужит основанием для нерациональной критики и обвинений в редукционизме со стороны метафизических шовинистов.)

Модельно-резонансный подход позволяет увидеть как познавательную ценность концепций, традиционно именуемых позитивистскими, так и их ограниченность, имеющую гносеологическую и историческую предопределенность, а зачастую и личностно-аксиологическую окраску.

Основоположником позитивизма принято считать О.Конта. При этом позитивизм представляется в ряде источников[4], как направление в западной философии XIXXX вв., «теснее прочих связанное с культом науки». Далее «напряжение» в дефинициях достигает апогея: позитивисты абсолютизировали научные знания, допуская при этом механический перенос (?!) фактов и закономерных причинно-следственных связей естественнонаучного характера на социогуманитарную реальность. Такой перенос неизбежно связывался (вот самый обидный, хотя и надуманный, момент для «философа»!) с отрицанием, выхолащиванием философской онтологии и метафизики. Непредубежденное прочтение трудов Конта[5] никак не позволяет согласиться с вышеизложенными утверждениями. Во всяком случае, попыток, связанных, например, с описанием взаимного влечения молодоженов с помощью физического закона Кулона, Конт не предпринимал. Но прежде чем аргументировать свою позицию, отметим, что историзм мышления отнюдь не предполагает полную адекватность «кафтана», сшитого в XVIIIXIX веках, «корпусу» знаний нашего современника, и тем более — не предполагает соответствие его парадигмальным «вкусам». Вот почему, отдавая, например, дань великому русскому ученому М.Ломоносову, мы опускаем его наивные, соответствующие ментальности его эпохи рассуждения, бездоказательные интуитивные утверждения, в которых лишь угадываются на качественном уровне некоторые черты современного знания из области химии и физики.

Мы отдаем также должное авторам ряда добутлеровских химических теорий (теории радикалов Ж.Дюма и Й.Я.Берцелиуса, теории типов Ш.Жерара и др.) и оцениваем лишь то позитивное, что вытекало из их разработок, давая толчок развитию нового знания. С позиций модельно-резонансной рефлексии из вышеупомянутых моделей мышления необходимо вычленить устаревшие, не соответствующие современному типу рациональности элементы и заменить их новыми логическими конструктами.

Что касается мировоззренческой и наукотворческой позиции Конта, следует констатировать, что он был видным ученым, философом-социологом, постмодернистом своей эпохи. Конт ввел в научный лексикон термин «социология», подразумевая, что основное ее предназначение во всестороннем исследовании общества с помощью целой системы «позитивных наук», противопоставляемой фантастическим конструкциям теологии и метафизики[6]. И это не наступление на метафизику в широком смысле этого понятия, а неприятие философского поверхностного импрессионизма, бесплодных, схоластических рассуждений, оторванных от социально-исторической практики. Именно этой практике философ отдавал приоритет, развивая социальные теории и научно-практические концепции.

Не подлежит сомнению тот факт, что позитивизм возникает в западной философии как рефлексия на несостоятельность старой (трансценденталистской) философской онтологии и физики, которые уже в начале XIX века не могли ответить на вызов времени[7].

Оставим истории предложенную Контом типологию форм человеческой истории — любая систематизация (классификация) относительна и, как правило, ограничена. Можно также не согласиться с резким неприятием Контом «религии и философии как форм псевдопознания» и отнести его на счет субъективного предпочтения (субъективной компоненты понимания), присущего мышлению каждого ученого и философа. Ведь позволял же себе Ф.Ницше отрицать всю классическую философию, а Ньютон — отвергать дедуктивное абстрактное мышление, убеждая своих современников в том, что он гипотез не измышляет. Но Конт справедливо полагал, что философия не может ограничиваться не-научным созерцанием и интуитивными прозрениями, поскольку она рефлексирует над социокультурным опытом, включающим и научное познание. В историческом контексте того времени вырисовывалась общая принимаемая Контом парадигма развития: позитивная наука и ее воздействие на человеческую жизнь — мерило прогресса человеческого духа. Как видно, позитивизм Конта — это отнюдь не господство эмпирического естествознания. Наоборот, научные всеобщности являются, по мнению философа, главными и в науке, и в прогрессе человеческого духа, и в реорганизации общества.

Конт справедливо полагал, что его позитивная философия восходит к Бэкону и Декарту. А разве И.Кант не признавал примат практического разума перед теоретическим? Разве Кант, Фихте и Гегель не погружались в проблемы социальной философии?

Представители так называемого второго позитивизма (эмпириокритицизма) Р.Авенариус и Э.Мах попытались так же, как и Конт, избавить научное знание от метафизических заблуждений, опираясь на позитивные успехи зарождавшейся в то время науке о психике и сознании человека[8]. Философия этих ученых нацелена на критику опыта, пораженного метафизикой, и очистку процесса познания от сомнительных априорных предпосылок и универсальных объяснений.

Концептуально, объективный мир для эмпириокритиков таков, каким мы его ощущаем[9], что в принципе для истории философии (начиная с античной) — неново и с позиций модельно-резонансного подхода[10] не лишено смысла: материальное и идеальное — это чередующиеся звенья в непрерывной цепи причинно-следственных связей.

Суть проповедуемого Махом и его единомышленниками «психологического идеализма» в том, что познавательный процесс сводится к комплексу ощущений, чувственному опыту. Мир человеческого сознания предстает перед исследователем как мир идей, то есть мир идеального, но более земного, чем мир старых метафизических сущностей. Как видно, гносеологическая критика позитивистов нацелена на поиск рационального в идеальном и проведение демаркационной линии на поле идеального между позитивом и схоластикой. Нет сомнения, что их усилия в определенной мере оказались оправданными, хотя ясно, что затрагиваемые ими проблемы поливариантны, многоаспектны и требуют обстоятельного конкретного анализа, выходящего за рамки настоящей статьи.

Рациональный критицизм О.Конта и Э.Маха, естественно, ставил вопрос о критериях аналитической философии, что обусловило появление в первой половине ХХ века логического позитивизма, или неопозитивизма, или третьего позитивизма[11]. Сама по себе типология не вызывает возражений, однако и эта модель мышления, явившаяся порождением новой когнитивной ситуации и следствием ограниченности предшествующих моделей, требует критико-рефлексивного анализа.

Основным инструментом философско-методологического анализа науки для неопозитивистов была логика. Но не та логика, которая опирается на причинно-следственные связи в цепи явлений, а логика языка протокольных предложений, выражающих чувственные восприятия субъекта. Истинность таких восприятий авторами концепции не ставится под сомнение, и знание сводится к их фиксации (протоколированию). Философия неопозитивизма, таким образом, отождествлялась с логическим анализом эмпирического языка, содержащего множество бессмысленных предложений, ничего не говорящих о фактах.

Идеи логического анализа языка науки неопозитивисты позаимствовали из «Логико-философского трактата» Л.Витгенштейна[12]. Согласно Витгенштейну, осмысленные (в противовес бессмысленным) высказывания повествуют о фактах и событиях в мире, а форма заложенных в этих высказываниях знаний обеспечивается логикой, обладающей формальным логическим аппаратом. Именно критика языка, логическое прояснение мыслей является целью философии. Позже автор сам признал, что развиваемая им в трактате модель знания как логики языка искусственна, будучи лишена многочисленных связей между понятиями (категориями), обеспечивающими человеческое разумение. Но позитивисты подхватили идеи раннего Витгенштейна и гипертрофированно преувеличили роль «языковых упражнений», т.е. формы, в теории (и философии) познания. Очевидно, что искусство хирургии и набор хирургических инструментов — суть разные вещи, хотя между ними и существует определенная связь. Иными словами — решение проблем собственно философского плана не должно подменяться анализом используемых логических и лингвистических средств познания.

Отметим еще один существенный пробел в методологии логического позитивизма. Ее базис — эмпирический язык, состоящий из протокольных предложений, выражает «чистый» чувственный опыт. Однако мы вправе возразить — не существует ни эмпирический базис, ни соответствующий язык без неких исходных идей, мысленных моделей, теоретических обобщений; эмпиризм и теоретизм взаимопроникающе связаны.

Неудачной оказалась и попытка неопозитивистов провести демаркационную линию между наукой и не-наукой, т.е. другими формами миропостижения (религией, философией, искусством и т.д.), путем использования в качестве критерия демаркации (и осмысленности!) предложений языка науки возможность их верификации, т.е. сводимости к протокольным предложениям, которые сами по себе, по мнению философов, не нуждаются в доказательстве и служат эмпирической основой для логического анализа.

Как видно, обсуждаемая модель науки логического позитивизма не лишена ограниченности, просчетов и заблуждений, однако все эти признаки относятся не к позитивизму, как интенции человеческого мышления, а к философии М.Шлика, Р.Карнапа, О.Нейрата и других представителей школы Венского университета, «на фронтоне» которой была водружена вывеска «логический позитивизм», далеко не адекватно отражающая характер их творчества.

После второй мировой войны позитивизм как течение философской мысли вошел в новую фазу, отмеченную плюрализмом и многомерностью. Однако и во второй половине ХХ века попытки провести демаркационную линию между наукой и не-наукой не прекращались, хотя зрело понимание, что логическое обоснование знания — это всего лишь один из инструментов научной рациональности, что нельзя вычленить из творческого процесса ученого философскую, морально-психологическую и социально детерминируемую составляющие. Под знаменем критического рационализма выступила целая плеяда философов новой формации (К.Поппер, И.Лакатос, Т.Кун, Ст.Тулмин, М.Полани и др.)[13]. Проблемное поле этих исследователей чрезвычайно широкое, и мы можем позволить себе обратиться лишь к некоторым вопросам, решаемым ими в русле нашего дискурса. В философии науки сформировался, благодаря их усилиям, ряд теорий, каждая из которых характеризовалась своей собственной методологической концепцией, своим пониманием направлений и форм развития науки. Но то общее, что объединяет эти теории — предмет исследования — послужило основанием для их объединения под эгидой постпозитивизма.

Против абсолютизации законов формальной логики (но не против логики как таковой!) и универсальных стандартов научности активно выступал Ст.Тулмин[14], выдвинув в качестве контроверзы концепцию гибкой рациональности. Эпистемология, в его понимании, должна базироваться на множестве стандартов рассуждения в различных сферах научной деятельности, приобретая, таким образом, полифундаментальный, компаративный характер. Мысль о том, что научная рациональность является функцией целого ряда факторов (социальных, политических, психологических), вела философа к необходимости создания концепции человеческого понимания, по сути дела — разработки целой программы философской антропологии, хотя этим планам не суждено было сбыться.

Заслуживают также внимания взаимоисключающие, на первый взгляд (именно так они трактуются в философской литературе[15]), концепции К.Поппера — о перманентом развитии процесса накопления научного знания — и Т.Куна — о революционном, скачкообразном развитии того же процесса. Нами эти концепции рассматриваются как взаимодополняющие модели мышления, содержание которых определяется «точкой отсчета», исходными предпосылками, формирующими смыслообразующий интервал.

Нельзя при этом не отметить, что для научного сообщества задолго до появления концепции Куна было ясно на гносеологическом и онтологическом уровне, что рост научного знания представляет собой перманентный процесс накопления эмпирического базиса, который порождает большие и маленькие качественные, революционные скачки, формирующие новые теории, поглощающие, а зачастую и опровергающие старые концепции. В свою очередь, новый, более высокий уровень теоретических наработок порождает новые проблемы и создает предпосылки для решения более сложных задач эмпирического плана. Генетически обусловленная, взаимообогащающая связь эмпирической и теоретической форм мышления — неотъемлемая черта деятельностной концепции человека, уходящей вглубь веков. Известно, например, что классический эмпирик Фр.Бэкон, утверждавший принципы индуктивного мышления, предлагал восходить от частностей и малых аксиом к самым общим аксиомам (читай — теоретическим обобщениям). А приверженец дедуктивного типа творческого мышления — Г.Галилей — был прекрасным эмпириком. Поэтому разграничительные линии в истории развития знания, определяющие периоды эмпиризма и теоретизма[16], весьма условны, размыты, и усилия философов, направленные на абсолютизацию одной из сторон целостного процесса, мягко говоря, неправомочны.

Весьма показательна в этом плане история химии[17], тысячелетний период развития которой, именуемый алхимическим, представлял собой образец слепого эмпирического поиска, осуществляемого непредсказуемым по своим результатам методом проб и ошибок. Однако даже этот стихийный социокультурный феномен сопровождался некоторыми теоретико-методологическим обобщениями опытных данных, рациональными выводами и трансляцией знаний. Научились же наши предки варить сталь, дубить кожу, производить и красить ткани, создавать лекарственные средства и многому другому?!

Но теоретическая химия как наука начала свой отсчет времени с тех пор, когда были сформулированы первые операционально значимые законы протекания химических процессов на основе атомно-молекулярных представлений о строении вещества[18].

Эти законы и соответствующий теоретический понятийный аппарат позволяли устанавливать причинно-следственные связи в химических явлениях и, обладая прогностической функцией, сделали возможным планируемый эксперимент с ожидаемым результатом. В конечном итоге был сформулирован специфический тип рациональности — химическая рациональность[19].

История химии, демонстрирующая некоторые общие закономерности роста знания в любой сфере творческой деятельности, — это каскад моделей теоретического мышления, в котором каждая последующая модель усложнялась и поглощала предыдущую. И даже отвергнутая теория оставляла свой след в базисе знаний. Диалектика роста этого базиса такова, что каждая из теорий характеризовалась определенным логическим интервалом функционирования, и накопление фактов, не вписывающихся в этот интервал, приводило, в конечном итоге, к ее отрицанию новой, более совершенной теорией. Именно этот этап, особенно если это касалось смены фундаментальных, эпохальных парадигм, приобретал характер кризиса в силу того, что, как правило, он оказывался связанным с ломкой устоявшихся стереотипов научного мышления, морально-психологических и социально-экономических установок.

В этой связи весьма неубедительным выглядит тотально критически-опровергающий принцип фальсификации теории по Попперу[20], нацеленный на поиск сущностных признаков теории за пределами ее действия. Парадоксальность этой концепции демонстрирует, например, то обстоятельство, что отказывая в истинности теории самолетостроения, сам автор не колеблясь отправлялся в трансатлантический перелет. Любопытно при этом отметить, что принцип фальсификационизма не сработал бы даже в случае крушения самолета — причины случившегося были бы сокрыты в эмпирическом опыте. Поппер вслед за Юмом убеждает нас, что какие-либо критерии истины отсутствуют, но в то же время (как это ни парадоксально) декларирует способность исследователя доказать ложность теории. Но ведь идентификация любой из оппозиций в дихотомии «истина — ложь» возможна лишь на фоне ее антипода («зеркального отражения»).

История развития химии показывает несостоятельность сформулированной Т.Куном проблемы несоизмеримости сменяющих друг друга теорий и вытекающего из нее тезиса о том, что новая теория отметает все старое и начинает возводить здание знания с нуля[21]. Подчеркнем, что несостоятельность эта обнаруживается именно с помощью истории, которая, по Куну, может служить более прочным методологическим основанием, чем гносеология и логика.

В процессе формирования нового знания, естественно, могут отпадать устаревшие части целого и ложные концепции типа птолемеевой мировоззренческой установки, но эти факты не опровергают универсальный принцип преемственности в развитии как эмпирического базиса, так и теоретического знания.

Как видно, в философских моделях, рождающихся в недрах мышления, традиционно называемого позитивистским, обнаруживаются явно непозитивные идеи, теории и конструкты, вплоть до своеобразного «кубизма» по Фейерабенду, выражающегося в том, что элементы распадающегося здравого смысла вновь синтезируются в причудливых, иррациональных формах. В других же случаях обнаруживается неопределенность смысловой нагрузки позитивизма как философской категории. Обратимся, например, к публикации[22], касающейся философского анализа научного объяснения. Выделенная здесь среди прочих гипотетико-индуктивная концепция, основанная на правилах формальной логики, и есть, по мнению автора, проявление логического позитивизма. Что это — использование традиционного понятийного аппарата или отбрасывание упомянутой концепции как ошибочной или малопригодной? Ведь по сути эта концепция представляет собой не более, чем модель, описывающую реальный мыслительный процесс научного объяснения с определенной степенью абстракции.

Несомненно, она несамодостаточна, ограничена, и вполне закономерным выглядит поглощение ее более полной моделью — концепцией «научного реализма». Уже в силу этого поглощения последняя не лишается своего усматриваемого ранее позитивистского начала, хотя содержание ее значительно расширено. Однако и эта модель не представляется исчерпывающей и содержит в себе некоторые скрытые переменные, в частности, как отмечает автор, «темную» реальность психологической компоненты. Очевидно, что неотъемлемой чертой «научного реализма», как и всего процесса познания, является «научный релятивизм», который хорошо отражается предлагаемой нами модельно-резонансной концепцией.

В «порыве» нерациональной деструкции зачастую (позволим себе почти афористическую фразу) «из ванны вместе с водой выплескивается и ребенок»: любая редукция, являющаяся неотъемлемым признаком аналитического и синтетического мышления, укладывается в «прокрустово ложе» позитивизма, опровергаются аналоговое мышление и компоративный анализ, произрастающие на общих методологических основаниях различных типов мышления, в том числе и философской рефлексии.

Критики позитивизма и рационализма возложили на них все тяжкие грехи и ответственность за социальные потрясения антропологических катастроф ХХ века, что является ярким примером философского импрессионизма. Позитивистскому способу мышления приписываются официальный псевдосциентический догматизм и проявления узкоэгоистических устремлений отдельных социальных групп, в том числе и правящих элит. По мнению многих философов и социологов[23] развитие позитивизма, делающего ставку только на научное познание, привело в то же время к резкому ослаблению философской и, в целом, социокультурной традиции. Однако при этом авторы не указывают, кто же выступал в качестве главных носителей позитивистского мышления, стоящих у истоков судьбоносных исторических событий ХХ века: кайзер Вильгельм II, император Николай II, Ленин, Сталин, Гитлер, Муссолини? Или, может быть, воплощением позитивизма явились идеи «призрака коммунизма», фашизма, оголтелого национализма, религиозного экстремизма и прочих «измов» отнюдь не научного происхождения?

Суть ответов на поставленные вопросы следует искать с учетом того, что и субъективные, и объективные факторы, определившие ход истории, были равноудалены как от позитивизма, так и от общечеловеческих гуманистических идеалов. Хотя нельзя отрицать, что сциентистско-технократическое мышление (читай — неверно истолкованные социально-экономические императивы выживания социума, определяющие социальный заказ интеллектуальным силам) на определенном этапе его развития может становиться довлеющим, оттесняющим на задний план духовные потребности и гуманистические ценности общества. Но это уже сфера социально контролируемого коллективного разума, способная порождать, к сожалению, свой антипод — социально индуцированное безумие.

Ограниченность позитивистских моделей мышления зачастую обусловливались господствующей до начала ХХ века механистической ньютоно-картезианской шкалой мировоззрения. Ведь кризис познавательных естественнонаучных парадигм неизбежно вел к кризису порождаемых ими мировоззренческих установок и философской рефлексии. И не только кризисные моменты — весь процесс развития познания подчинен, как уже отмечалось, закону самоторможения. Такая гносеологическая ситуация может порождать не только борьбу мнений и школ, но и безапелляционное отрицание всего того, что не соответствует собственным убеждениям. И неудивительно, что теорию относительности Эйнштейна не приняли А.Пуанкаре и Э.Резерфорд, Эйнштейн не признавал квантовую теорию Бора, известный эмпириокритик Э.Мах также отрицал квантовую механику, а Д.Менделеев — химическую теорию строения А.М.Бутлерова.

Как видно, позитивное знание рождается в сложной борьбе идей, и его уровень в иерархии человеческого интеллекта может достигать больших высот, выливаясь в теоретизм и заставляя работать на себя всю мощь метафизического мышления познающего субъекта, весь арсенал герменевтических методов объяснения и понимания. Характерно, что даже в такой, казалось бы, далекой от классической теории и практики процесса познания сфере, как мистическое, мифологическое постижение человеческой сущности бытия «вечной философией», выкристаллизовывается конкретное знание, сообщающее ей признаки рациональности. В необъятном «алхимическом» базисе этой философии (и психологии) сформировались так называемые сакрально-когнитивные комплексы[24], без которых, по признанию видных современных психоаналитиков[25], не мыслимы ее онтологизация, взаимодействие с современной психоаналитической наукой и практикой.

Вполне очевидно сопряжение смыслов позитивизма и рационализма, представляющих собой «сообщающиеся сосуды» в общем процессе познания, иерархическая структура которого заключает в себе генетически и обратимо связанные ступени:

 

[26]

 

Согласно приведенной схеме, позитивизм можно идентифицировать и понять через рационализм, используя критерии рациональности и принципы рациональной критики[27]. Позволим себе в этой связи не согласиться с упрощенным определением рационализма как метода познания мира[28], поскольку рационализм — это целеполагание в творческом отношении к действительности, неотъемлемый качественный признак процесса (то есть совокупности методов!) познания, связывающий его с поиском истины, который, в свою очередь, является самой сущностью человеческого бытия. Метод познания может быть рациональным или нерациональным, в предельном случае — иррациональным.

Многоплановый, многоуровневый рационализм сопряжен с накоплением позитивного (рационального, полезного) знания, критерии оценки которого, в конечном итоге, сокрыты в процессе объективизации и онтологизации.

Не может быть кризиса рационализма как такового, что отмечается, например, в работе Н.Н.Моисеева[29], возможны несостоятельность, потеря актуальности отдельных его форм и проявлений, вызывающие периодическую смену доминирующих на данном этапе типов рациональности и ассоциированных с ними парадигмальных критериев. Своевременное различение и прогнозирование таких феноменов является актуальной проблемой процесса познания, в решении которой следует опираться на представления о сосуществовании двух фундаментальных типов рациональности — закрытой и открытой[30].

«Закрытость», или «замкнутость», рациональности проявляется в том, что интеллектуальная работа «протекает» в ограниченном концептуальном пространстве. При этом она не невосприимчива к критике своих принципов, но рассматривает эту критику как проявление иррациональности, отрезая тем самым себе путь к развитию. Абсолютный, доведенный до логического конца позитивизм, как и любая абсолютизация, является образцом «закрытой» рациональности.

Зачастую формы «закрытой» рациональности отождествляют с рациональностью вообще, игнорируя другой тип рационального сознания, именуемый «открытой» рациональностью. Последняя предполагает необходимость выхода в процессе познания за рамки жестких смысловых конструкций и концептуальных ограничений. Открытая рациональность в критике и в оппозициях видит иные формы проявления рациональности и автоматически их не отбрасывает.

Именно в такой плоскости следует искать ответ еще на один принципиально важный вопрос — возможно ли объединение под знаком позитивизма множества разноречивых, а порой и полностью противоположных, концепций и теорий? Да, в рамках современного (многомерного, полифундаментального) философского мышления это неизбежно. Если теории, на первый взгляд, исключающие друг друга, касаются одного и того же предмета исследования, то они уже совместимы. Классические представления о дуалистической природе электрона — ярчайший тому пример. Корпускулярная и волновая теории электрона (электрон — частица, и электрон — волна) базируются на принципиально различных парадигмальных предпосылках. Оказалось, однако, что в зависимости от экспериментальных условий электрон может проявлять свойства как частицы, так и волны. Таким образом, указанные теории работают в различных смыслообразующих интервалах рефлексии и не противостоят друг другу, а сосуществуют (по нашей терминологии — резонируют) в полном соответствии с принципом дополнительности Бора.

Но означает ли такой многомерный подход, что все предложенные концепции (теории) по конкретной проблеме априорно равнозначимы, равноправны? И здесь мы вновь вынуждены обратиться к аналоговому мышлению. Используемая нами в качестве аналоговой модели химическая теория резонанса[31] показывает, что объект исследования (молекула, комплекс) может быть описан набором резонансных структур (моделей), но все они отличаются рассчетной энергией и степенью приближения к реальному объекту, которые, в свою очередь, определяют вклад каждой структуры в общую картину (суперпозицию). Одни резонансные структуры, в силу своей «экзотичности», учитываются лишь при сложных квантомеханических расчетах, а другие — позволяют удовлетворительно объяснить все основные свойства молекулы. Например, практически всю химию углеводорода — метана — можно объяснить, используя одну резонансную структуру — тетраэдрическую модель, рассматриваемую как модель идеального (наиболее полного) приближения. В случае бензола те же задачи решаются с помощью двух резонансных структур — формул Кекуле.

Естественно, что при переходе от естественнонаучной теории к философским концепциям и проектам число критериев их оценки (социальных, психологических, моральных и др.) резко возрастает, что, естественно, затрудняет решение философских проблем, однако изоморфность моделей человеческого мышления в различных сферах познания позволяет эксплицировать некоторые логические параллели.

Итак, мы вновь вернулись на круги своя, осознав необходимость поиска критериев верификации, то есть оценки истинности идей, концепций и теорий. Ведь отдельные философы то и дело пытаются убедить мыслящего субъекта, что все его интеллектуальные усилия напрасны — критерии достоверности отсутствуют (за исключением, разумеется, истин, высказываемых этими философами). Но исследователь может спросить, как в таком случае объяснить создание человечеством жизненно важного «неорганического тела цивилизации» (В.С.Степин), а теперь можно сказать — и органического тела, и новых биологических видов и разновидностей?

Известно и другое, диаметрально противоположное отношение к критериям истинности, сводимое, например, к импрессионистским сентенциям Витгенштейна: «О знании имеет смысл говорить, когда я могу сказать: “Я знаю, что …” или “…достоверность присутствует там, где невозможно ошибаться”».

Однако не следует забывать старый и незыблемый, как библейские заповеди, тезис — критерием истины является опыт.

Результаты критико-рефлексивного анализа в стиле модельно-резонансного подхода предполагают рациональную деконструкцию и последующие синтетические акциденции в поисках смыслообразующих интервалов и границ применения наработок философского мышления. Это, в конечном итоге, должно быть спроецировано на плоскость онтологии, на матрицу социокультурного опыта, на частный случай (case study), наконец, на конкретного человека, что позволит выявить их позитивный потенциал в человеческом измерении.



[1] См.: Никитин Е.П. Нисходящий эмпиризм // Философия науки. Вып. 1. Проблемы рациональности. М., 1995. С. 87–104.

[2] В качестве эвристического аналога для формирования предлагаемого интерконцептуального подхода нами использован методологический принцип химической теории резонанса (Л.Полинг, Дж.Уэланд). Эта теория описывает молекулу химического соединения набором идеальных, «предельных» (резонансных) структур (формул), каждая из которых, взятая в отдельности, позволяет объяснить лишь ту или иную группу свойств исследуемого вещества и отличается от других структур электронным строением и степенью приближения к реальному объекту. Наиболее же полно, хотя и далеко не исчерпывающе, химический объект представляется суперпозицией (наложением) всех предельных структур (частных моделей).

[3] См.: Дрюк М.А. Модели мышления в естествознании и философии. Новый взгляд на старые истины // Философские исследования. 1998. № 1. С. 41–53; Дрюк М.А. К вопросу о построении многомерной концепции человека. Модельно — резонансный подход // Философские исследования. 1998. № 2. С. 5–24; Станис Л.Я., Дрюк М.А. Резонанс предельных структур как аналоговая модель многомерного подхода в философской антропологии // Вестник Университета Дружбы Народов. 1998. № 1.

[4] См., напр.: Современный философский словарь. М. – Бишкек – Екатеринбург, 1996.

[5] См.: Конт О. Курс позитивной философии // Родоначальники позитивизма. СПб., 1912. Вып. IV.

[6] См.: Никитин Е.П. Цит. соч. С. 87–104; Конт О .Цит. соч.

[7] См.: Порус В.Н. Принципы рациональной критики // Философия науки. Вып. 1. Проблемы рациональности. М., 1995. С. 185–203.

[8] См.: Зотов А.Ф. Эмпириокритицизм («второй позитивизм») // История философии. Запад — Россия — Восток. Кн. III. М., 1998.

[9] Авенариус Р. Человеческое понятие о мире. М., 1909. С. 69.

[10] См.: Дрюк М.А. Модели мышления в естествознании и философии. С. 41–53.

[11] См.: Никитин Е.П. Цит. соч.; Порус В.Н. Цит. соч.; Никифоров А.Л. Философия науки ХХ в. // История философии. Запад — Россия — Восток. Кн. IV. М., 2000. С. 352–369.

[12] Витгенштейн Л. Философские работы. М., 1994. Ч. I. С. 3.

[13] См.: Никифоров А.Л. Цит. соч.

[14] См.: Тулмин Ст. Человеческое понимание. М., 1984. С. 5–49.

[15] См.: Никифоров А.Л Цит. соч.

[16] См.: Никитин Е.П. Цит. соч.

[17] См.: Визгин В.П. Химическая революция как смена типов рациональности // Исторические типы рациональности. Т. II. М., 1996. С. 173–204.

[18] В литературе представлены весьма спорные, но довольно распространенные и в наше время суждения о характере и исторических сроках формирования химии как самостоятельной науки (см.: Визгин В.П. Химическая революция как смена типов рациональности). Прежде всего обращают на себя внимание физикалистские концепции философа Э.Кассирера (см.: Кассирер Э. Познание и действительность. Понятие о субстанции и понятие о функции. СПб., 1912) и историка химии Э.Фарбера (Farber E. From chemical principles to principles of chemistry. In: Acts of XII International Congress of the History of Science. Paris, 1968), редуцирующие более сложную — химическую форму движения материи — к физической форме. Указанные авторы ошибочно полагали, что у физики и химии один и тот же идеал научности — подчинение эмпирического материала математической дедукции, а специфика химии сводится к тому, что ее объектом исследования является индивидуальное вещество, то есть частное, а не общие законы, как в физике.

Важно, однако, подчеркнуть, что с усложнением формы движения материи в ряду: физическая — химическая — биологическая форма, резко снижаются возможности применения математических операциональных методов, и возрастает значение качественных (квалитативных) схем мышления.

Этот вопрос заслуживает специального рассмотрения. Отметим, однако, лишь в самых общих чертах, что более чем вековой период (по сути — все XIX столетие) научного становления химии — это процесс медленного проникновения мышления гносеологического субъекта вглубь вещества в тайны электронного и пространственного строения атомов и молекул. Поэтому отставание в становлении химии как науки в сравнении с физикой, отмечаемое вышеупомянутыми авторами, следует рассматривать в таком же ракурсе, как и отставание, например, компьютерных технологий от техники механических арифмометров.

Как известно, химия — это наука о строении, свойствах и закономерностях превращений веществ (соединений), обусловленных перераспределением валентных электронов между взаимодействующими атомными и молекулярными частицами, в том числе ионами, радикалами и комплексами. Ядерная реакция также приводит к превращению одних веществ в другие, но она выходит за рамки процесса, ограниченного превращениями на электронном уровне.

Именно на базисе химических превращений возникли потрясающие по своей сложности уровни организации материи, включая многообразные формы жизни. Уже первая ступень иерархической лестницы этих уровней заключает в себе многомиллионное множество химических соединений и бесконечное число качественно новых комбинаций атомов и молекул, подчиняясь своим собственным, весьма специфическим законам, неподвластным физике в классическом смысле этого понятия.

Обратившись к истории, следует констатировать, что формулировки понятий атома, молекулы и химического элемента были узаконены съездом химиков только в 1860 г. (г. Карлсруэ). До открытия электрона (1897 г.), создания ядерной (планетарной) модели атома (Резерфорд, 1911 г.) и первой теории химической связи (Льюис-Коссель, 1907 г.) химики оставались на позициях механистически-корпускулярных представлений, оперируя понятиями атома и молекулы без понимания их истинного (электронного) строения и механизма реакций. Вместе с тем, это не помешало открытию во второй половине ХIХ века ряда фундаментальных законов (теорий) и созданию понятийного аппарата, которые послужили основой для системной, теоретической химической науки в современном смысле. К ним, прежде всего, относятся:

1. Периодический закон химических элементов Д.И. Менделеева (1869 г.).

2. Теория валентности (Э.Франкланд, А.Купер, А.Кекуле и др., 50-е годы ХІХ в.).

3. Теория химического строения (А.М.Бутлеров, 1861 г.).

4. Теория строения комплексных соединений (А.Вернер, 1883 г.).

5. Представления о пространственном (объемном) строении молекул (Я.Вант-Гофф, Ле-Бель, 1874).

Что же касается первых в историческом плане законов, описывающих химические превращения:

1. Закона кратных отношений и закона эквивалентов (Д.Дальтон, 1803 г.);

2. Закона постоянства состава (Пруст, конец XVIII в.);

3. Закона Авогадро (1811 г.) и некоторых других законов — то они касались лишь количественных соотношений реагирующих веществ и некоторых характеристик сопутствующих физических явлений (прежде всего — энергетических параметров), являясь, по сути дела, не химией в современном смысле этого понятия, а прообразом физической химии.

[19] В свете изложенного отметим наиболее характерные типы рациональности, проявляющиеся в эпистемологии химической эволюции. В первой половине ХІХ века доминировала гносеологическая концепция «состав вещества — свойства», уходящая своими корнями в историю алхимии. Начиная с 60-х гг. ХІХ в. в качестве парадигмы научного становления химии выступает триада: «валентность элементов — строение вещества — свойства». С развитием электронных представлений (начало ХХ века) предыдущая модель научного мышления наполняется новым содержанием — центральной проблемой теоретической химии становится «химическая связь — электронное и пространственное строение — свойства соединений». А разработка в 30-х годах ХХ века основ квантовой механики (В.Гейзенберг, Э.Шредингер, Э.Хюккель) дали толчок развитию в теории строения и реакционной способности качественно нового метода — метода молекулярных орбиталей, не отвергающего, а, наоборот, дополняющего наработки предшествующего метода — метода валентных связей.

Современный тип рациональности в химии очерчивается следующими ключевыми понятиями: «активированный комплекс — механизм реакций — синтез соединений с комплексом заданных свойств — моделирование природных объектов и процессов».

Очевидно, что в историческом плане каждая из последующих парадигмальных моделей мышления (типов рациональности) поглощала предыдущие, демонстрируя незыблемость принципа преемственности.

[20] См.: Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983.

[21] См.: Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

[22] См.: Юревич А.В. Психология научного объяснения // Научный прогресс. Когнитивные и социокультурные аспекты. М., 1993. С. 102–104.

[23] См.: Гуревич П.С. Философская антропология. М., 1997; Хюбшер А. Мыслители нашего времени. М., 1994.

[24] См.: Романовская Т.Б. Наука ХIХ–ХХ веков в контексте истории культуры. М., 1995.

[25] См.: Гроф С. За пределами мозга. М., 1993.

[26] Идея о том, что познание является частью более общего процесса — процесса постижения действительности, высказана Урманцевым Ю.А. (См.: Урманцев Ю.А. О формах постижения бытия // Вопросы философии. 1993. № 4. С. 89–105.)

[27] См.: Порус В.Н. Цит. соч.; Швырев В.С. Знание и мироощущение // Философия науки. М., 1995. Вып. 1. С. 163–184.

[28] См.: Моисеев Н.Н. Универсальный эволюционизм // Вопросы философии. 1991. № 3. С. 3–28; Жданов Г.Б. Выбор естествознания: 8 принципов или 8 иллюзий рационализма? // Философия науки. Вып. 1. М., 1995. С. 58–86.

[29] См.: Моисеев Н.Н. Цит. соч.

[30] См.: Порус В.Н. Цит. соч.; Швырев В.С. Цит. соч.

[31] См.: Дрюк М.А. Модели мышления в естествознании и философии. Новый взгляд на старые истины //Философские исследования. 1998. № 1. С. 41–53; Дрюк М.А. К вопросу о построении многомерной концепции человека. Модельно — резонансный подход // Философские исследования. 1998. № 2. С. 5–24; Станис Л.Я., Дрюк М.А. Цит. соч.

  Журналы
2013 г. - №1-4
2012 г. - №1-4
2011 г. - №3-4 №2 №1
2010 г. - №3 №1-2
2009 г. - №4 №3 №2 №1
2008 г. - №4 №3 №2 №1
2007 г. - №1
2004 г. - №4 №3 №2 №1
2003 г. - №4 №3 №2 №1
2002 г. - №4 №3 №2 №1
2001 г. - №4 №3 №2 №1
2000 г. - №4 №3 №2 №1
1999 г. - №4 №3 №2 №1
1998 г. - №4 №3 №2 №1
 Список авторов
  Авторы
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ Я
 Об авторах
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ Я
 
Главный редактор: САМОХВАЛОВА Вера Ильинична

© Институт философии Российской академии наук, 1998-2019 гг.
 
© Журнал "Полигнозис", 1998-2019 г.
 


© Сопровождение сайта: Издательство "ИИнтеЛЛ"