Проблемный научно-философский и культурологический журнал http://www.polygnozis.ru
   

Главная

Поиск

Печать
   
 
 » О журнале
 » Тематика
 » Редакционный совет
 » Требования
 Аннотации и ключ.слова
А Б Г Д З И К Л М Н Р С Т Ч Ш Щ
 Annotations and key words
A B C D G I K L M R S Z
 Рубрикатор
A B C E F G H I L M N P R S T U W Д И М О П Р
 » Адрес редакции

  В.И.Самохвалова. Гений и норма//Полигнозис, 2(31), 2008

ГЕНИЙ И НОРМА*

 

            В.и.Самохвалова

 

Вопрос о том, что такое гениальность, всегда интересовал исследователей не только с точки зрения феноменологии самой гениальности, но и с точки зрения того, как гениальность соотносится с нормой и какова в этом смысле, сравнительно с нормой (если таковая предполагается существующей и достаточно точно определимой в своих рамках), характеристика гениальной личности, да и просто личности творческой. Таким образом, редкость гения и своеобразие его личности интересовали и историков науки, и исследователей искусства, и психологов, изучавших своеобразие проявления творческой личности и специфику творческого процесса. Условия появления гения и вопрос о случайности или закономерности его появления в человечестве, причины редкости подлинного гения и тому подобные проблемы привлекали внимание психиатров, психофизиологов, нейрофизиологов и генетиков; этот вопрос с древнейших времен составлял сферу «эзотерических» интересов философов, которые считали, что гений –– это некая руководящая человеком божественная сила, идущая извне, или же обитающий в самом человеке божественный дух. Одни называют эту внечеловеческую силу демонической (от греч. даймон), вселяющей в человека напряжение и беспокойство; будучи как бы похищена из самого чрева изначального хаоса с его беспредельной силой, она либо подчиняет себе человека, либо он подчинит ее себе. Другие считают эту силу божественной, увлекающей человека к осуществлению высших возможностей его человеческой природы.

Как известно, сама жизнь –– в ее проявлениях и в ее непрерывности –– может реально существовать и поддерживаться двумя противоположными, но едиными в своей цели тенденциями живого: стремлением сохранить себя (утвердив себя в своем бытии); и умением, в случае необходимости, изменить себя (чтобы приспособиться к изменениям мира, его новым состояниям и требованиям). Иными словами, и оставаться самим собой, сохранив самотождественность, –– и, будучи адекватным изменяющемуся миру, изменять себя согласно требованиям экзистенциального контекста. Реальное развитие может осуществляться лишь на фоне наличия разных его вариантов, следовательно, возможности выбора наиболее адекватного «решения» из некоторого наличного «набора» разного, порождаемого природой согласно ее высшим законам.  И  именно  само  наличие  разного

___________________________

* Работа выполнена в рамках исследовательского гранта РГНФ № 06-03-00009а.

обеспечивает возможность актуального –– для всякого соответствующего момента бытия

–– появления нужного, и реальность отклонения от нормы в условиях изменчивости и вероятностного характера развития есть условие продолжения и развития самой жизни. В свою очередь, норма выступает как совокупность тех свойств, благодаря которым объект сохраняет свою качественную определенность, удерживается в своем существовании и может его упрочить; необходимые вариации возможны лишь в пределах этой нормы. Норма обеспечивает устойчивое однообразие типа, сложившееся во времени постоянство его организации и преемственность в способах варьирования этого основного типа.

Иными словами, можно предположить, что механизмы порождения «вариантов», различных видов отклонений от того, что выступает как норма, необходимо должны быть встроены в изначальные «коды» развития природы и в генетический аппарат человека как ее порождения. Человеческий род существует как совокупность следующих друг за другом поколений, имеющих внутреннее единство природы, специфики адаптации к среде и функционирования в ней. И, с другой стороны, он сохраняется благодаря гибкости приспособления и умению адаптироваться в изменившихся условиях, благодаря феномену изменчивости в пределах определенного запаса латентного многообразия. Между этими двумя полюсами развивается и длится жизнь, в том числе человеческая. При этом человечество в высокой степени гетерогенно по уровню проявления своего специфического качества –– интеллекта. Если среднее значение «коэффициента интеллектуальности» (IQ) составляет 100[1] (принятое за норму), то максимальное 200, минимальное 80 (нижняя граница нормы). При этом было отмечено, что интеллектуальная ограниченность (в пределах 80–100) повсюду порождает стремление к престижному, управляющему положению, что для одаренных людей имеет обычно второстепенное значение[2].

Гений, рождаемый природой (а изучение биографий гениев приводит к выводу, что гениями именно рождаются[3]), в действительности –– это некое иное в сравнении с обычной средней нормой человека; поэтому путь гения (как мы знаем) часто бывает либо чрезвычайно труден, либо весьма короток (не дожившие до сорока лет[4] и всеми признанные гении М.Лермонтов, Э.Галуа, В.А.Моцарт, Дж.Байрон, В.Ван Гог, Ф.Шопен, А.С.Пушкин, и «просто» высокоодаренные люди Т.Исикава, С.Есенин, М.Чюрлёнис, В.Маяковский, А.Рембо, Ф.Шуберт и др.). Так называемая норма обеспечивает витальность вида, в то время как отклонения –– даже в сторону гениальности, выступающей положительным превосхождением нормы –– потенциально опасны, ибо непредсказуемы по последствиям (наследственности), неустойчивы экзистенциально, опасны по направлению проявления, что может вызвать отклонения от «магистральной» линии существования человеческого вида и его естественного сохранения и развития. И мир существует, пока он нормален. И даже гениям, украшению человеческого рода и «ферментам» его развития, необходимым, чтобы придать массе нормального динамизм и показать горизонты возможного, природа тем не менее отпустила определенный, весьма небольшой, процент в социуме. Отклонения от нормы даже в положительную сторону в неблагоприятный момент способны сообщить системе в целом неравновесность, неустойчивость. И, наверное, неслучайно, как утверждает исследователь феномена гениальности Э.Кречмер, гений, как правило, возникает в той точке наследственной цепи, где высокоодаренный род начинает вырождаться (о чем, в частности, свидетельствуют биографии Бетховена или Микельанджело). И, как подтверждает это наблюдение В.П.Эфроимсон, собравший большой статистический материал, касающийся гениальных людей, их семей и родов, гении почти не оставляли потомства[5]. Природа как бы «пробует» отклонения, поэтому появление гениев закономерно и необходимо, однако она отнюдь не всегда, по причинам, неизвестным человеку, закрепляет их.

Как известно, в последние несколько десятилетий ученые отмечают рост числа детей с необычными способностями; таковых, по данным Национального института психического здоровья США, ныне рождается 70 из 100, в отличие от прежних 3-х из 100. Коэффициент интеллектуального развития (уже упоминавшийся IQ) у подобных детей (получивших неофициальное наименование «дети индиго»[6] из-за фиолетового излучения мозга таких детей, зафиксированного в нескольких исследовательских центрах[7]) в среднем равен 130, в то время как раньше подобный показатель наблюдался в 1 случае из 10 000. Не исключено, полагают ученые, что человечество стоит на пороге какого-то качественного скачка: из-за некоего предела, в который уперлось техническое развитие человека (начавшее представлять опасность для экологического равновесия и самой жизни на планете), технический прогресс, возможно, должен будет смениться прогрессом биологическим. Очевидно, природа пробует новые возможности развития жизни и цивилизации и не исключено, что делает это через попытку зарождения нового биологического вида.

Новое, разное возникает в силу объективной необходимости, выступая как результат действия и случайности, и процесса самоорганизации. Человек же, сам появившись в мире как новое бытие, способен сделать создание нового и разного содержанием своей сознательной и целенаправленной деятельности, концентрированным выражением чего является творчество. Можно предположить, что и у самого человека как такового в его генетической программе записана эта способность к сознательному и целенаправленному изменению своей среды, своей жизни и самого себя, беспокойное стремление к новому, поиску небывшего и вкус к его осуществлению. Иными словами, появление гения может быть понято и как спонтанная сверхактивизация неких сегментов поисковых программ, имеющихся у каждого человека (но получивших разную стимуляцию и затем разное развитие в силу опять же разных причин), и как некая программа «пробного шара», осуществляемая самой природой в ее поиске «вариантов» разумной жизни и порождающая «оригинальное» как способ определения пределов нормы, прощупывания допустимости отклонений от нее в целях нахождения нового равновесия между многообразием и устойчивостью, беспредельностью устремления и «золотой серединой» стабильности существования. Так, Ф.Ницше, сам принадлежавший к числу людей незаурядных и отстаивавший идею «разноценности» людей, пишет, что, например, «есть истины, которые лучше всего познаются посредственными головами, потому что они вполне соответствуют им»[8]. С другой стороны, гении не только редки, но и весьма часто оказываются непризнанными своими современниками, ибо часто опережают свое время[9]. Как объясняет Ницше, «свет самых далеких звезд позже всего доходит до людей… Сколько веков нужно гению, чтобы его поняли?»[10]. С другой стороны, если бы каждый незаурядный человек, считающий себя гением, писал бы о себе, как известный художник С.Дали в своем «Дневнике гения»: здесь «речь идет обо мне, гении нашего времени, обладателе безмерной духовности, подлинном гении современности…»[11], сосуществование людей с подобной самооценкой в пределах одного сообщества было бы проблематично. Да и самому гению, как уже было сказано, нелегко приходится в мире. Как пишет М.Цветаева: «Что же мне делать, певцу и первенцу, / <…> / С этой безмерностью / В мире мер?!».

Если в природе норма выступает как некая средняя статистическая величина (образец, модель, стандарт), сформированная временем в результате повторяющихся обстоятельств и закрепленная в механизмах записи наследования как наиболее стабильный и надежный вариант адаптации к ним, то в человеческом сообществе понятие нормы обрастает дополнительными смысловыми и эмоционально окрашенными оттенками, закрепляется документально. Ненормативное в природе, если оно неадаптивно и слишком отклонено от среднего образца, отторгается. В обществе отношения с нормой и к норме могут быть иными, ибо норма регулируется не исключительно естественными, природными факторами, а в значительно большей степени подлежит социально-творческой деятельности нормообразования (и проверяется эффективностью функционирования в обществе) и затем используется как точка отсчета при оценивании. При этом складываются как бы два способа понимания нормы. Норма, во-первых, существует как идеальный (по построению и отношению) образец, имеющий значение императива (варьирующего в степени жёсткости), и, во-вторых, норма понимается как своеобразная форма консенсуса, обычая, своего рода усредненный социокультурный фон, который характерен для определенного временного отрезка, на котором разворачивается бытие и функционирование общества. Значение нормы в том, что она выступает и как модель, в соответствии с которой строится жизнь в обществе, и как способ регуляции всех видов деятельности и всех отношений, и как правило, которому в той или иной мере подчиняется человек как член сообщества. Регламентация социальной жизни нормативностью проявляется, обычно, в негативном отношении к ненормативному, в его осуждении (от порицания до тюремного заключения). Нормы, с одной стороны, передаются от поколения к поколению, обеспечивая преемственность традиционного образа жизни, способа его организации, с другой стороны, подвергаются изменениям –– как обоснованным и закономерным (необходимым), так и необоснованным, немотивированным, представляющим собою анормальности, перверсии.

Случай ненормы, которую являет собою гений и вообще талантливый человек, представляет собою, как уже говорилось, особый случай отличия от фоновой нормы. Это отличие может проявляться как в естественной генетической «конституции», в специфике психофизических проявлений, так и в способе социокультурного самовыражения. Норма как некий усредненный показатель, стандарт, своего рода мера обычности, не всегда подходит гению, в котором и внешняя (природой заложенная), и внутренняя (определяемая личностью) творческая поисковость не только представляет экзистенциальный интерес, но и имеет эволюционное значение. «Всегда, –– пишет С.Цвейг, –– даже в самых грозных, самых опасных обликах –– творческое начало остаётся ценностью выше всех ценностей, смыслом выше всех помыслов»[12]. Это так, потому что именно творчество выступает и главным условием самого существования и развития человека, и основным содержанием его жизни, позволяющим ему создавать новое качество и своего окружения, и себя самого как человека. Смерть и время отступают там, где начинает работать творчество, ибо именно оно дает человеку уникальную возможность выйти из-под их власти, создать альтернативу небытию.

Что же в этой связи представляет собою творческая личность, осуществляющая в тех или иных формах, теми или иными способами поисковую деятельность, выполняющую на разных своих уровнях программу человеческого освоения мира. И если творчество довольно часто рассматривалось в ХХ веке с точки зрения болезненности и патологичности (Ч.Ломброзо, М.Нордау и др.) или же изживания болезненности творчеством и в творчестве (А.Арто, К.Г.Юнг, Ж.Маритен), то как в этом случае оно соотносится с нормой, если та понимается как мера обычности? Русский историк культуры, известный языковед и литературовед Д.Н.Овсянико-Куликовский утверждал, что главным препятствием, задерживающим наступление лучшего будущего, является именно обычный нормальный человек, который и не плох, и не хорош, и не добр, и не зол, не опускается ниже нормы, но и не поднимается выше нее. Подобная норма, понимаемая как качественная невыразительность, по словам В.В.Розанова, обозначает «неинтересно хорошее». В самом ли деле норма есть некая бесцветность, так или иначе преодолеваемая творческой личностью, или же, напротив, творчество является видом патологии, ненормальностью, проявления которой выражает (и вынуждена изживать) в своем творчестве творческая личность.

С одной стороны, истинный творец, соединяющий себя с миром в акте творчества (если, например, исходить из выделенной Вл.Соловьевым «бимодальной структуры», в которой мир и человек существуют как нерасторжимое единство), не может быть, например, разрушителем или злодеем; эту философско-психологическую и экзистенциально-этическую проблему рассматривает в своей драме «Моцарт и Сальери» А.С.Пушкин, утверждая, что «гений и злодейство — две вещи несовместные». Однако если решать эту проблему во внеценностном, только лишь в «статистическом» плане, то подобная «совместность» всё же оказывается возможной. При исключительном избытке энергии самоутверждения, и особенно если учесть «качественные» различия подобной энергии (или же наличия разных источников ее пополнения, как сказал бы религиозный человек), совмещение гениальности и агрессивности может стать реальным. Что гениальность и злодейство вполне могут быть совместимы, весьма убедительно свидетельствуют примеры из истории человечества, в особенности некоторые открытия современной науки. Вообще же сочетание разных личностей в одном человеке как пример творческой диссоциации характерно для всякого творца, работающего с воображением, мечтами, фантазией.

В самом деле, сама по себе высокая оценка творчества не гарантирует положительно-творческого проявления того или иного человека в его творческой деятельности. Здесь имеет значение не только факт «ненормативности», но и качество (направление) вектора деятельности. Так, например, Ф.Ницше, усматривавший именно в человеке «всю красоту и возвышенность, какими мы наделили действительные и воображенные вещи», и аристократически не выносивший претензий нарождающейся и только еще входящей в силу социологии с ее статистическими методами, приводящей человека к «средне-статистическому» показателю, сам прятался от реальной жизни, которой боялся, в свое творчество, где мог отождествлять себя со своим героем, сверхчеловеком, для которого жизнь — синоним воли к власти. Немецкий психиатр Э.Кречмер усматривает в сильных жестах Ницше своего рода защитный камуфляж, а его властные устремления расценивает как сверхкомпенсацию чувства неполноценности. О «воле к власти» как уходящей корнями в мозг, в специфическую гормональную «конституцию», задающую тип поведения и эмоции, пишут и психобиологи[13] (П.Д.Мак-Лин «Воля к власти, уходящая корнями в мозг», П.Хилас «Антропологические перспективы насилия»).

Напряженно стремясь к красоте и добру, Ницше безжалостно разрушает их формы, ставшие в современном ему обществе пустыми и лицемерными. Его сверхчеловек обязан преодолеть в себе человека, чтобы стать готовым заменить собой Бога. Ведь если Бог есть, полагал Ницше, тогда истинное творчество невозможно, ибо при Боге творчество может быть только послушанием, без подлинной свободы. Далеко не все поняли истинное содержание поиска его мятущегося духа, но мало кто удержался от обвинения его в покушении на Бога. Действительно, Ницше как бы не замечает разницы между нормой в статистическом ее понимании и нормой в культурно-ценностном смысле. Норму в безлико-пассивном смысле не приемлет и М.Волошин, который пишет: «Если для мира материального принцип демократизма верен и необходим, то настолько же для мира духовного необходим принцип аристократизма… “Искусство для всех” вовсе не подразумевает необходимой ясности и простоты, это было бы прекрасно, –– нет, в нем есть гибельное требование об урезке роста мастера в уровень с современным ему невежеством и дурным вкусом, требование “общедоступности”, азбучности и полезности»[14]. О необходимости известного аристократизма настоящей культуры говорит и Й.Хейзинга[15]. В одномерной середине, пишет и К.Леонтьев, тонет всё: и изящное, и глубокое, и выдающееся, и наивное, и утонченное, и блестящее, и дикое…Всё сводится к ограниченному и однообразному удобству восприятия.

Но ведь человек как «абсолютный в возможности», по словам Вл.Соловьева, несет в себе божественное активное начало, и только он, в силу этого, может содействовать высвобождению и актуализации божественных потенций мира и тем самым утверждать в настоящем идеал будущего. Этим идеалом является Богочеловечество как предельная форма духовного развития, как реализация божественного замысла о человеке. Человек должен усовершенствовать и восполнить себя, поднявшись над собственной неполнотой и собственным несовершенством. Такой человек –– продукт творчества себя. Но, однако, каким должен быть при этом его путь? Отклонением от инертной нормы, но какова тогда будет достигнутая этим отклонением полнота? Или же преображением самой нормой и формированием новой нормы, но каким будет ее творческий потенциал? Изживет ли в себе и само творчество человек, если и когда он станет полным и совершенным? Наконец, какова будет жизнь в обществе, где все станут творцами? Не напомнит ли это ситуацию из «Игры в бисер» Г.Гессе? И как быть с религиозными учениями, которые полагают, что человеческое творчество уместно лишь как сотрудничество с Богом, но никогда не должно становиться соперничеством с Ним, посягательством на некий высший уровень пересотворения жизни.

Творческая способность человека действительно порождает множество вопросов, ибо, в свою очередь, сопряжена с множеством тайн. Почему творчество проявляется в двух столь разных формах, как аполлоническое и дионисийское начала; не есть ли это свидетельство разных истоков творческой способности человека и разных источников его вдохновения (а может быть, и разных программ?). При разных способах «укрощения» мощи неотъемлемого в творчестве дионисийского аспекта аполлоническим светом порядка и установлении гармонии восстанавливается общая гармония с миром, и человек восполняет себя до целостности. Творчество уравновешивает жизнь, т.е. сообщает ей равновесие и гармоничность. Иными словами, творчество каждому может дать то, что ему необходимо для полноты существования: экзистенциальное равновесие, здоровье, компенсацию, сублимацию, выравнивание до божественной середины. До человеческой нормы.                                                                                                                                            Действительно, многие художники говорят о компенсационно-заместительном и прямо терапевтическом значении для них собственной творческой деятельности; в частности об этом писали Ф.М.Достоевский и М.Шагал, И.В.Гёте и М.Пруст, А.П.Чехов и Н.В.Гоголь; как признавался Ф.Р.Шатобриан, в творчестве он щедро наделял себя всем, чего ему недоставало в жизни. С другой стороны, художник иногда как бы перекладывает на своих героев собственные слабости, изъяны характера и т.п. Творчество выступает компенсацией жизненных неудач, невозможности действовать. Творчество, особенно в искусстве, часто становится формой исповеди; как пишет И.В.Гёте: «Я привык претворять в образы, в поэзию всё, что меня радует, печалит и мучит. Все мои произведения –– фрагменты одной большой исповеди». В искусстве изживается излишек впечатлений внешнего мира, не выразившийся во внешнем же действии; художник в процессе работы освобождается от идей и чувств, долго и настойчиво пребывающих в сознании и нарушающих сбалансированность психики; творчество выступает и как сильный способ сублимации полового инстинкта. По свидетельству З.Фрейда, импульсы и желания, которые человек в силу известных ограничений, налагаемых регламентированностью жизни в социуме, не может удовлетворить непосредственно, могут найти претворенное выражение в облагороженной, утонченной и возвышенной форме культурного творчества. О том, что творчество не лишено оттенка подобной сублимации, что оно есть великая возгонка, своего рода алхимическое переплавление экзистенциального «мусора» в свет метафизический пишет, например, А.Ахматова:

                                               Когда б вы знали, из какого сора

                                               Растут стихи, не ведая стыда…

При этом, конечно, слова А.Ахматовой о «соре» относятся скорее к материалу творчества (который к тому же основательно перерабатывается душой художника), но никак не к побуждениям или мотивам творчества. Следует отметить, что и сам Фрейд, отмечая неоднозначность нормы, с одной стороны, и сложномотивированность творчества, с другой, проводил отграничение его и от нормы, понимаемой как усредняющий стандарт, и от патологии, ибо творчество не есть ненормальность, если понимать последнюю как неадекватность и неуправляемость, тем более что само отступление от нормы отнюдь не всегда означает патологию.

Конечно, творческие люди не менее, а скорее более, чем остальные люди, разнообразны в своих индивидуальных проявлениях, в богатстве субъективных способностей восприятия мира, и какое-либо отклонение от общепринятого вкуса или общепринятых представлений позволяет им в их творчестве (как самовыражении) открыть какую-то свою точку зрения, свой особый ракурс видения или оттенок переживания. В связи с этим медики, например, указывают на наличие дефекта зрения у П.Сезанна, определившего особый способ видения им предмета, или возрастное изменение зрения у Рембрандта, определяющее своеобразие излюбленной цветовой гаммы его полотен. Психологическими особенностями можно, конечно в известной мере объяснить, например, напряженность повествования Ф.М.Достоевского, и специфику рисунка В.Ван Гога, и особенности видения мира Ф.Кафкой; без наличия эдипова комплекса у Ш.Бодлера, как полагают некоторые исследователи, не могли бы появиться его «Цветы зла», и т.д. Безусловно, некоторые специфические особенности личности художника, отдельные факты его биографии, аномалии развития, гипертрофия таких черт, как честолюбие, жажда успеха, тщеславие и т.п., могут служить побудительным фактором в активизации их деятельности, но кто может поручиться, что всё это послужило стимуляцией к их творческому проявлению, а не наоборот –– т.е. помешало ему развернуться в более масштабных, полнокровно-выразительных и гармоничных формах. Особенностью психоаналитической теории искусства является то, что она пытается понять и объяснить творчество, высвечивая во внутреннем мире художника элементы, которые не являются собственно художественными, хотя и говорят о безусловном наличии связи произведения и характера его автора, в особенности акцентируя влияние сферы вытесненного, бессознательного. Однако, как справедливо считает Т.Адорно, «только дилетанты всё в искусстве считают результатом деятельности сферы бессознательного»[16], в то время как существует связь творчества и со сферой высших мотиваций, идеалистических побуждений, наконец, обусловленность специфики творческого произведения собственными закономерностями языка искусства и требованиями художественного выражения.

Однако почему выяснение всех этих деталей столь важно для понимания того, что же есть творческая личность? Может быть, потому, что прав всё-таки итальянский психолог Ч.Ломброзо, утверждавший, что отчетливое проявление творческих способностей всегда так или иначе, в той или иной степени, указывает на тенденцию к патологии, является выражением невротичности индивида? А сама деятельность беспокойного и ищущего творческого человека –– это, в аналитическом и психопатологическом смыслах, деятельность воспаленного мозга, неуравновешенной нервной системы, свидетельство кризисного состояния человека. Здоровый мозг не ощущает ни беспокойства, ни собственной деятельности, как здоровое сердце не замечает своего функционирования, а здоровый человек –– его биения. В пользу утверждения Ломброзо говорят не только приводимые им самим[17] (хотя часто и тенденциозно истолковываемые и им, и его последователями) многочисленные факты, но и, в частности, профессиональные свидетельства психолога В.П.Эфроимсона[18] о состоянии здоровья, например, Ф.М.Достоевского с его предельной обостренностью чувств, или диагнозы, поставленные психиатром Э.Кречмером[19], отмечавшим душевную болезнь Р.Шумана, инфантильность И.Канта, депрессии К.Линнея. Биографы известных людей также, в свою очередь, постоянно упоминают о странностях и эксцентричных поступках художников и поэтов, о чудачествах и рассеянности ученых. Правда, так называемая рассеянность ученых, есть, как правило, именно их сосредоточенность на том, что важно для их работы, и пренебрежение, как бы вынесение «за скобки» внимания всего второстепенного, что не относится к делу. И можно, конечно, усмотреть аномалию в том, что творческий человек, увлеченно работающий над своим произведением, способен пренебрегать даже необходимым, не желая отвлекаться от своего предмета на повседневные мелочи. Однако подобная сосредоточенность обеспечивается способностью именно здорового и активного мозга формировать и длительно удерживать в состоянии возбуждения нейронную модель цели, направляющую движение мысли, а затем и позволяющую формировать целенаправленное поведение.

Только искренняя увлеченность своим предметом, с одной стороны, и значительная концентрированность на своем занятии, на предмете своей деятельности, с другой, позволяют творцу развить необходимую активность и напряженность мышления, способные обусловить его творческую продуктивность. Ведь никто же, как справедливо замечает А.Маслоу[20], не возьмется утверждать, что некто стал, например, выдающимся врачом не в силу своей одаренности и собственного труда, а случайно или потому, что он, скажем, невротик, страдающий фетишизмом, или в детстве боялся темноты. В то же время известная подвижность нервного аппарата, определенная сверхчувствительность необходима творческому человеку, как, например, высокий рост баскетболисту, или сильные руки боксеру, или острый глаз охотнику. Как писал Г.Мопассан: «Если нервная система не будет чувствительна до боли или до экстаза, она ничего не сможет нам дать, кроме умеренных эмоциональных возбуждений и бесцветных впечатлений»[21]. Но это опять же не патология, а именно условие и специфика определенного рода творческой деятельности. Что же касается пресловутой неприспособленности к жизни, то часто это лишь другое отношение к ней, иное ее видение и иное размещение ее реалий и ценностей в системе общих приоритетов. Ум творческий отличается от ума повседневного (который, к тому же, иногда бывает и банально-приземленным) иным уровнем и «масштабом» осмысления, ведь художник сам носит в себе целый мир.

Известно, например, что в свое время в силу ряда предубеждений и непонимания называл А.Ф.Лосева безумцем А.М.Горький, характер доводов которого весьма показателен для способа объяснения подобных обвинений. Если Лосев, условно говоря, представлял некий дзэн рациональности, т.е. шел к достижению дзэнской спонтанности ума, то Горький, идущий вообще как бы из другой сферы жизни, другой ментальной традиции и имея совершенно иную цель, представлял собой движение от спонтана экзистенции к организации его выражения. Это пример того, как трудно понять другого, но как легко обвинить его, если он — другой.

Ломброзо именует патологией и даже помешательством то, что при кратковременном переживании именовалось бы вдохновением или озарением; однако если гений (в котором Ломброзо усматривает безусловную психическую аномалию) способен постоянно пребывать в подобном переживании, то это отнюдь не основание считать такое состояние патологией, это лишь возможность существования сознания на ином качественном уровне. Действительно, гений редок, неподражаем, он не ищет у других подтверждения истинности или ценности того, что он делает, ибо в силу своей самодостаточности (осознаваемой или даже только ощущаемой) имеет критерий в себе самом. Как утверждает Эфроимсон, «подлинных гениев и высокоодаренных лиц, как правило, выделяет именно то, что они живут совсем иными оценочными критериями, нежели люди, лишенные больших дарований»[22]. По мнению А.Шопенгауэра, гениальность есть чистое познание, воля к которому превышает потребную для индивида познавательную силу. Гениальность характеризует совершеннейшая объективность, т.е. объективное направление духа, в противоположность субъективности обычного художника, направленной на себя. Характеристику гениальности дает Т.Адорно, также выводя ее из сферы истолкования с помощью ссылок на какие-либо отклонения в сторону патологий: «Гениальность представляет собой некий диалектический узел –– в нем переплетено всё, чуждое шаблону, не повторяющее пройденного, свободное, но в то же время несущее в себе чувство необходимости, парадоксальный фокус, проделываемый искусством на основе одного из его самых надежных критериев»[23], когда объективное носит глубоко оригинальный субъективный характер, а субъективное предстаёт как общее, объективное. В силу этого новое, открываемое гением, кажется таким, будто оно существовало всегда. Именно вследствие всех этих причин гений –– это тот, кто даёт имя целой эпохе или символизирует собой какое-либо направление мысли или характер общественного явления; так, об эпохе Возрождения мы говорим «эпоха Леонардо да Винчи», мы говорим «пушкинская строфа», «круги дантова ада», «галилеевская эпоха», «вселенная Коперника» и т.п.

В становлении самого гения принимают участие такие факторы, которые, во-первых, идут от самого индивида, претворяя его неповторимую субъективность; во-вторых, определяются общечеловеческим в нем (степенью чувствительности его к общечеловеческому и степени проявленности общечеловеческого в нем); в-третьих, идут от общества, определяя как его благоприятствование раскрытию высших возможностей человека, так и признанность или непризнанность в нем гения, а следовательно, и меру его возможности обратного воздействия на общество. Как пишет психолог Э.Кречмер, «внутренняя ценность гениального человека определяется <…> тем, что он является обладателем по-особому организованного душевного аппарата, в более высокой степени, чем другие, способного производить вполне определенные позитивные жизненные или потребительские ценности, которые, кроме того, несут на себе печать редкой и самобытной индивидуальности»[24]. По мнению Н.А.Бердяева, высказанного им в своей работе «Смысл творчества», гениальность есть и как бы иная онтология человеческого существа и обозначает своего рода религиозный путь, равноценный и равнодостойный пути святости, ибо являет некую священную неприспособленность к «миру сему»[25]. Н.П.Бехтерева усматривает в гениальном человеке и особую биохимию мозга, определяющую возможность особой живости и гибкости ассоциаций, сочетаний восприятий, понятий и т.п., объясняемых подвижностью формирования и полифункционирования нейронных связей[26]. «Какое чудное яблоко упало в саду Ньютона! –– пишет она. –– Ведь падали же они бесконечно и в других садах и странах –– яблоки должны падать. Но Ньютон увидел за яблоками событие, закономерность»[27]. Считается, что особо продуктивной оказывается деятельность ассоциативного аппарата, когда ассоциация рождается из соотнесения объектов, относящихся к совершенно разным, далеко друг от друга отстоящим, областям. А сама способность к подобным ассоциациям свидетельствует о диапазоне видения мира, о скорости извлечения нужной информации, о легкости и гибкости мыслительных связей.

Можно сказать, что гений выступает как создатель ценностей, имеющих непреходящий характер, ибо они отражают события, происходящие в сфере метафизики и имеющие значение «матричных» для того, что происходит в повседневной жизни, которая как бы тиражирует, опредмечивает метафизические сюжеты. Создается впечатление, будто гений каким-то непостижимым образом выходит непосредственно в это метафизическое пространство предельных вопросов и истинных причин всех событий и сюжетов, которые потом, как отражения этих «матриц», и разворачиваются в событиях человеческой жизни. Шедевры, создаваемые гениями в разных областях, способны проходить через время, ибо опираются на некие трансвременные, общекультурные, глубинные закономерности человеческой психологии и содержат сквозные, транскультурные человеческие ценности или сюжеты. В то же время, конечно, чрезвычайные отклонения от средней нормы, даже в сторону гениальности, могут быть непредсказуемы с точки зрения видовой витальности и чреваты возможностью отклонения от «магистральной линии» естественного, «средневыравнивающего» развития вида.

Исключительность гения означает его редкость, а не патологию; по большому счету, может быть, он как раз ближе к действительной норме замысливаемого (Богом, эволюцией, гением рода?) человека как олицетворения творческой мощи одухотворенной жизни в Космосе. В гениальности человека философы-эзотерики видели предвосхищение величия человека, прообраз его космического господства и творческой мощи. Если талант человека в определенном смысле обусловлен уровнем ближайшей среды, окружающей человека, и его способностью шагнуть на более высокий уровень, то явление гения есть следствие высших причин, и «его образ на фоне истории всегда был подобен внезапно возжегшемуся солнцу»[28]. Характерным признаком гения является его универсальность, а высшие причины его порождения сказываются в том, что он как бы исходно знает всё, даже если не изучал ничего, он способен находить правильные решения сложнейших проблем при минимуме доступной информации. Отсюда иллюзия моцартовской легкости творчества гения. Как отмечает Эфроимсон, «гений делает то, что должен, талант –– то, что может»[29]. По свидетельству математиков, гениальный геометр формулирует теорему, а талантливый –– доказывает ее. Схожую позицию занимает и Н.Г.Чернышевский, говоря, что если талант способен выразить то, что многие понимают, но не могут сформулировать, то гений понимает то, что до него никто не мог понять.

«Гений, –– еще раз обратимся к Эфроимсону, –– это личность, решающая огромную социально значимую задачу в результате запредельной пожизненной концентрации своих сил»[30]. Трудность раскрытия гениальности и проявляется в том, что только малая доля потенциальных гениев действительно развивается в гениев реализовавшихся, только доля из них являет наивысшую степень проявления творческих сил человека, выступает как особая форма осуществления человека в его воплощенной человечности. В силу сложности реализации путь гения часто бывает чрезвычайно труден, а порою, как говорилось в начале статьи, слишком короток –– даже для того, чтобы просто разглядеть и оценить его.

Гений являет высшую ступень развития креативной личности как «особой, даже особенной разновидности человека, а не просто человека, приобретшего некое новое умение, вроде умения кататься на коньках»[31]. Показательна в этом плане («от противного») ситуация с «творчеством» получившего скандальную известность художника О.Кулика, который, войдя в образ собаки, сам себя усадил на цепь и старался укусить посетителей выставки, посвященной современному искусству. Здесь, на наш взгляд, сталкивается одновременно несколько проблем: проблема художника как такового, проблема личности, проблема нормы. Способен ли к творчеству вообще данный художник (т.е. художник ли он вообще), если он сознательно подменяет его квазитворчеством, отказываясь от великолепного, могучего, многогранного языка искусства, будучи не в силах чем-либо сам его обогатить? Чем может быть интересна публике личность такого художника, который сам не нашел в себе ничего такого, что было бы достойно внимания публики, кроме внехудожественного эпатажа? Не в том ли причина, что превзойти высокую планку искусства амбициозному человеку хотелось бы, но не удалось, поэтому он избирает путь «под планкой», надеясь хоть таким образом стать интересным публике. Это подтверждает мысль о том, что нарушение норм происходит далеко не всегда потому, что они тесны, а часто потому, что это самый надежный способ волюнтаристски «встать над нормой», обратить на себя внимание человеку, который ничем другим интересен быть не может: в самом деле, кому, кроме этого впечатлительного и претенциозного человека, наверняка отдающего себе отчет в собственной личностной неинтересности и художественной несостоятельности, может быть интересен этот то ли сомнительный боди-арт, то ли неубедительный экшн, то ли весьма проблематичный хэппенинг, ведь на улице вполне достаточно натуральных собак, которые гораздо убедительнее лают и значительно ощутимее кусаются. Человек же, как правило, оказывает впечатление или воздействие на окружающих либо, например, своей личностью, ее богатством и неповторимостью, оригинальностью своего видения мира, столь же неповторимо и интересно выраженной, либо характером и содержанием своей деятельности, своеобразием творчества.

Или столь же показательный случай с самым провокативным художником ХХ в. М.Дюшаном, который решил обогатить творение великого Леонардо да Винчи тем, что подрисовал усики и бородку Моне Лизе. Очевидно, он рассматривал это как свой целиком личный «творческий вклад», который, как ни странно, был высоко оценен другим интересным художником –– Сальвадором Дали, усмотревшим в этой акции глубокий смысл. Хотя в этом можно увидеть, скорее, эпатаж на уровне проказливых детей, когда те из шалости пририсовывают усы изображенным на картинах или фотографиях взрослым людям. А.Маслоу, правда, считает, что раскрытие креативности отчасти связано с подобной «добровольной сознательной регрессией к своему глубинному, бессознательному “я”»[32], но неужели так прямолинейно и поверхностно, как в приведенном случае? И почему бы, напротив, не выходить в сверхсознание, о роли которого в творчестве пишет Вл.Соловьев, или же инерционное движение вниз легче и проще движения вверх? Однако и сам А.Маслоу подчеркивает, что у здоровых людей, отмеченных креативностью, скорее наблюдается изящное и полноценное сплавление сознательного с бессознательным, «я» глубинного с «я» сознающим[33]. Здоровье и творчество, подчеркивает он, совпадают[34]. Доминанты творческой личности лежат в сфере истины, добра, вообще высших ценностей. Как здесь не вспомнить слова В.Гумбольдта, отметившего, что «величайший человек –– тот, кто с наивысшей силой и в широчайших пределах воплощает в себе идею человечности…»[35].

Точку зрения, что по-настоящему творческая личность отнюдь не психическое отклонение от нормы, а прежде всего именно здоровый человек, последовательно отстаивает американский психолог и педагог А.Кожибский, утверждавший, что именно творческий тонус сознания позволяет человеку сохранить свою психику здоровой и активной. Искать же истоки творческой деятельности исключительно в бессознательном –– и здесь нельзя не согласиться с Т.Адорно –– неоправданно и бесперспективно. Кроме того, творчество основано отнюдь не только на прорыве подсознания, или спонтанности, или озарении, но и на серьезном фундаменте профессионализма, на знании техники своего дела, на дисциплине мысли, на способности поддерживать значительную умственную возбудимость, обеспечивающую продуктивность. Организуя порядок жизнедеятельности человека, творчество является залогом не только психического, но в целом и физического здоровья, ибо здоровый дух в активности его проявления порождает и здоровое тело. Действительно, свободное вхождение в процесс творчества, управление творческим поведением, осознание нахождения в состоянии вдохновения может контролироваться человеком. Творец может сознательно готовить себя к переживанию выхода в спонтанное состояние, как это регламентируется, например, в психотехнике дзэн, может произвольно, по своему желанию выйти из переживания особого состояния сознания. Нездоровый же психически человек не свободен в своих «перемещениях» по реальностям духа, он не свободен выйти в них (он «попадает» туда) и столь же не свободен выйти (или не выйти) из них. Можно даже сказать, что трансцендентное пространство выхода оказывается неоднородным: психоделический выход переносит человека на уровень архетипических матриц, как в опытах С.Грофа или Т.Лири; состояние вдохновения, о котором пишут А.С.Пушкин или уже упоминавшийся в этой связи Вл.Соловьев, открывает художнику «канал общения» с Высшим началом, Богом; утверждают даже, что решение может приходить как бы «ниоткуда», в науке, например, определяя прорыв к открытию.

Отечественный психолог В.П.Эфроимсон, как и А.Кожибский, был убежден, что в целом творчество свидетельствует как раз о здоровье творческой личности: «Выражение, запечатление увиденного требует такого гигантского труда, напряжения, целеустремленности, концентрированности, которое исключает грубую патологию, хронически снижающую работоспособность»[36]. И даже Э.Кречмер, посвятивший книгу исследованию особенностей личности гениальных людей и описывающий множество случаев, когда «самые изысканные цветы человеческого духа» распускаются на почве отклоненной трансформации тех или иных человеческих побуждений, потребностей, мотивов, тем не менее отмечает, что гениальность хотя и может сопровождаться той или иной отклоненностью личности, но не обусловливается ею. «Никакой прямой связи между психопатической предрасположенностью и степенью одаренности не существует. Среди психопатов есть люди высокого интеллекта и есть слабоумные, так же как среди здоровых есть люди интеллектуальные и люди со слабыми способностями»[37]. Таким образом, гений творит не «благодаря» своему нездоровью (если таковое имеется), а вопреки ему, преодолевая, в крайнем случае трансформируя его проявления в специфические творческие находки, характерные только для него способы представления действительности, интересные и адресатам его творчества, и специалистам-психологам, изучающим способы и закономерности подобной трансформации. «В состав истинно великого гения, как правило, входит солидная порция прочной и здоровой структуры»[38], –– делает свое заключение известный немецкий психиатр.

По большому счету, именно творчество следует рассматривать как подлинно человеческую норму: человек по сути не должен быть нетворческим, потому что это не позволит ему выжить в непрестанно изменяющемся мире, где необходимо обучаться с первой попытки. Утверждение относительно творчества как нормы основывается на самых непосредственных фактах, относящихся к общей генеалогии человеческого рода. Психолог А.Н.Лук приводит в этой связи следующие соображения: «У человека двое родителей, а дедушек и бабушек четверо, и вообще 2n предков, где n –– число поколений. Если принять, что смена поколений происходит через 25 лет, то за 10 веков сменилось 40 поколений. Следовательно, каждый из наших современников имел в то время 240, или примерно тысячу миллиардов предков. Но тысячу лет тому назад на Земле было всего несколько сот миллионов людей. Выходит, все люди состоят друг с другом в родстве… И если проследить, то окажется, что у каждого человека найдутся великие и талантливые родственники»[39]. Таким образом, исходя из законов наследственности все люди одарены творческими способностями, если человек в общем до сих пор и выжил, и смог создать столь богатую и разнообразную культуру. Безусловно, общая одаренность творчеством касается как бы рассредоточенности этого качества среди всех людей, однако все люди, конечно же, по-разному и в разной степени, разных формах и видах одарены способностью к творчеству. Поэтому можно говорить о том, что в целом способность к творчеству –– предусмотрена природой и заложена в человеке как родовая норма, но пока, в силу ряда причин, присутствующая как потенциальность.

Учитывая связь творчества со здоровьем, во-первых, и с обеспечиваемой им адекватностью взаимодействий, во-вторых, можно сказать, что в будущем уже не просто способность к творчеству, но само творчество в его активных формах должно стать действительной нормой. В то же время его способность осваивать неоднозначные энергии самоутверждения, вводя их силу в русло творческой реализации и помогая человеку освободиться от деструктивно-отклоняющихся тенденций в самоощущении и поведении, позволяет считать, что творчество в будущем обществе действительно, как говорил известный американский психолог А.Маслоу, станет этической нормой.

В то же время А.Маслоу выделял креативную личность как особую, даже особенную разновидность человека[40] — особенную в плане разворачивания в ней человеческой природы, проявления истинной сущности человека. Творческий человек как истинно адекватный изменчивому движущемуся миру должен быть, по его мнению, способным к импровизации и уверенным в себе, чтобы не сомневаться в своем праве и возможности на нее. Действительно, в творчестве человек реализует те особые возможности, которые, присутствуя в его природе потенциально, только в особых случаях творчества способны переходить в состояние реального бытия. В творчестве человек выходит в сферу беспрепятственного перемещения в пространстве смыслов, осознает содержание своего подсознания и культурно изживает его негативные стороны, приручает образы фантазии, открывается потоку интуиции. Творческая деятельность дает человеку особое ощущение свободы проявления, полета, сообщает ему уверенность в себе и чувство самоценности своего внутреннего мира; переживания творчества «распечатывают» поток спонтанности, направляя ее силу опять же в русло культурного выражения и с творческой целью.

Человеку (и человечеству в целом) просто необходимы эти переживания особых состояний сознания, в которых могут быть проявлены все потенциально возможные и существующие силы и способности человеческой природы, делающие его открытым трансцендентному и переживаемые им как просветление. Через переживание этих высших состояний человек восстанавливает свое единство с миром, ощущение своей причастности миру и постигает его истину. Творчество опредмечивает духовные богатства переживания спонтанности и образует путь, по которому содержание трансцендентного становится содержанием человеческой жизни. Итак, исходя из всего вышесказанного, можно сделать некоторые выводы относительно того, что представляет собою личность творца в обществе. В творчестве, когда это «правильное» творчество, человек создает не только вещи, но и себя — и как род, утверждающий себя перед миром, перед Космосом, и как индивид, совершенствующийся, дорастающий до того образа, который создают лучшие мыслители и художники мира. Творческая личность предстает как человек, наделенный избыточной энергией самоутверждения, но, во-первых, умеющий направить ее на созидание и, во-вторых, способный это сделать, т.е. способный «обуздать» эту амбивалентную энергию, предстающую в образе своеобразного энергетического двуликого Януса, который может поворачиваться к людям то ликом созидания, то ликом разрушения. Это человек, способный обеспечить тонкий баланс спонтанности и порядка в проявлении своей психической деятельности, человек, умеющий создать каналы реализации этой энергии и направить по ним ее избыток, умеющий управлять деятельностью своего воображения, не уходя в поток неуправляемых видений.

Творческий человек умеет продуктивно работать, обладает развитой потребностью к творчеству и волей к его реализации. Поэтому вопрос о том, что есть творчество: компенсация недостаточности, недоступных возможностей или игра сил от их избытка, деятельность хорошо упорядоченной деятельности мозга, опирающейся на достаточную устойчивость психики, или продукт воспаленного, нездорового его функционирования, патология или здоровье, — следует, как представляется, решить в пользу следующего ответа: творческая личность — это всё-таки здоровый, а может быть, в некоторых отношениях и сверхздоровый человек. Он умеет организовать свободное, гибкое, продуктивное, в той или иной мере гармоничное взаимодействие разных планов, разных уровней своего сознания. Он способен опредметить во внешних средствах выражения и свои идеи, и свои переживания, и образы своей фантазии, сделав их достоянием другого. Он имеет достаточно воли, чтобы уметь «держать позитивное усилие» и довести до конца самый сложный свой замысел, даже когда не уверен, что будет понят и принят публикой. Он достаточно уверен в себе, чтобы преодолевать неудачи и настойчиво идти к своей цели, которая иногда видима только ему.

Таким образом, творческая личность может быть истолкована как особая форма осуществления человека в его воплощенной человечности, как реализация высших потенций и высших горизонтов его человеческой природы. Творческая позиция обеспечивает человеку устойчивость его существования, давая возможность адекватно и своевременно реагировать на изменения ситуации и возникновение новых задач. В то же время, когда у творческого импульса нет цели, когда у избытка энергии самопроявления нет канала реализации, когда дионисийское начало не проникнуто светом метафизических истин, творчество, вернее избыточное наличие его нереализуемого энергетического субстрата, может выливаться в энергии разрушения. Общество, в котором творческая энергия не направляется высшими принципами в своем проявлении, получает всплеск агрессии, терроризма, экстремистских настроений.

Наверное, норму нельзя нарушать или разрушать бездумно, ее можно перерастать, поднимая ее планку. И творческая личность не только возможный идеал, но и необходимость. Гений же, далекий от констатации тривиального, не есть норма настоящего, но, возможно, когда-нибудь это –– станет нормой в будущем. Однако, как уже говорилось вначале, путь гения труден. Р.Дизель (изобретатель дизельного двигателя) с горечью констатирует, что гению приходится пройти через неимоверные трудности, чтобы добиться признания; ему приходится преодолевать большие трудности, чем всякому обычному человеку. Поэтому пока лишь малая часть гениев действительно имеет возможность полностью развить свою гениальность. И всё-таки существование гигантских резервных возможностей человеческого мозга позволяет надеяться, что гениальность (в широком диапазоне вариаций) может стать нормой в нормально (т.е. адекватно задачам будущего) устроенном человеческом обществе, которое было бы способно содействовать подлинному человеческому развитию и самоосуществлению.



[1] См.: Эфроимсон В.П. Гениальность и генетика. М., 1998. С. 315.

[2] Там же. С. 319–320.

[3] Там же. С. 14.

[4] См. более подробно: Голубев А.Н. Гении, не дожившие до 40. М., 2004.

[5] Эфроимсон В.П. Цит. соч. С. 279.

[6] Термин «индиго» введен американским исследователем Ли Кэрроллом, специально занимавшимся проблемой необычных «детей нового тысячелетия».

[7] Центр восстановительной медицины ЦКБ МПС, Федеральный научный клинико-экспертный центр традиционных методов диагностики и лечения, Военно-медицинская академия, Институт земного магнетизма РАН и др.

[8] Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Соч. в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 372, 379.

[9] В науковедении, как известно, существует даже термин «негативная наука», означающий своего рода процесс самоторможения, когда новое не принимается (не понимается) крупными учеными.

[10] Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. С. 399.

[11] Дали Сальвадор. Дневник гения. СПб., 2008. С. 39.

[12] Цвейг С. Борьба с демоном. М., 1992. С. 74.

[13] См.: MacLean P.D. Brain Roots of the Will-to-Power; Heelas P. Anthropological Perspectives on Violence // Zygon Journal of Religion and Science. 1983. 18 (4).

[14] Волошин М. Россия распятая. М., 1992. С. 147.

[15] Хейзинга Й. Homo Ludens. Статьи по истории культуры. М., 1997. С. 243.

[16] См.: Адорно Т.В. Эстетическая теория. М., 2001. С. 16.

[17] См. Ломброзо Ц. Гениальность и помешательство. СПб., 1892.

[18] См.: Эфроимсон В.П. Генетика этики и эстетики. М., 2004. С. 173–182.

[19] См.: Кречмер Э. Гениальные люди. СПб., 1999.

[20] См.: Маслоу А.Г. Дальние пределы человеческой психики. СПб., 1997. С. 19–27.

[21] Цит. по: Парандовский Я. Алхимия слова. М., 1972. С. 119.

[22] Эфроимсон В.П. Гениальность и генетика. М., 1998. С. 360.

[23] См.: Адорно Т.В. Эстетическая теория. С. 250.

[24] Кречмер Э. Гениальные люди. СПб., 1999. С. 15.

[25] Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 394, 392, 394.

[26] Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни. М.–СПб., 2007. С. 71.

[27] Там же. С. 99.

              [28] Священная книга Тота. Абсолютные начала синтетической философии эзотеризма. Киев, 1993. С.297.

[29] Эфроимсон В.П. Гениальность и генетика. М., 1998. С. 15.

[30] Там же. С. 281.

[31] Маслоу А.Г. Дальние пределы человеческой психики. СПб., 1997. С. 85.

[32] См.: Маслоу А.Г. Дальние пределы человеческой психики. С. 102–105.

[33] Там же. С. 100.

[34] Там же. С. 85.

[35] Гумбольдт В., фон. Язык и философия культуры. М., 1985. С. 343.

[36] Эфроимсон В.П. Гениальность и генетика. С. 161.

[37] Кречмер Э. Гениальные люди. СПб., 1999. С. 30.

[38] Там же. С. 37.

[39] Лук А.Н. Психология творчества. М., 1978. С. 40.

[40] Маслоу А.Г. Дальние пределы человеческой психики. С. 85.

  Журналы
2013 г. - №1-4
2012 г. - №1-4
2011 г. - №3-4 №2 №1
2010 г. - №3 №1-2
2009 г. - №4 №3 №2 №1
2008 г. - №4 №3 №2 №1
2007 г. - №1
2004 г. - №4 №3 №2 №1
2003 г. - №4 №3 №2 №1
2002 г. - №4 №3 №2 №1
2001 г. - №4 №3 №2 №1
2000 г. - №4 №3 №2 №1
1999 г. - №4 №3 №2 №1
1998 г. - №4 №3 №2 №1
 Список авторов
  Авторы
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ Я
 Об авторах
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ Я
 
Главный редактор: САМОХВАЛОВА Вера Ильинична

© Институт философии Российской академии наук, 1998-2019 гг.
 
© Журнал "Полигнозис", 1998-2019 г.
 


© Сопровождение сайта: Издательство "ИИнтеЛЛ"