Проблемный научно-философский и культурологический журнал http://www.polygnozis.ru
   

Главная

Поиск

Печать
   
 
 » О журнале
 » Тематика
 » Редакционный совет
 » Требования
 Аннотации и ключ.слова
А Б Г Д З И К Л М Н Р С Т Ч Ш Щ
 Annotations and key words
A B C D G I K L M R S Z
 Рубрикатор
A B C E F G H I L M N P R S T U W Д И М О П Р
 » Адрес редакции

  Т.Б.Любимова. Стихи о траве//Полигнозис, 2(22), 2003

СТИХИ О ТРАВЕ: РАЗВЕТВЛЕНИЕ ОБРАЗА

 

Т.Б.Любимова

 

Перед нами баллада «Белладонна» (автор В.Коргапольцева). Философия, конечно, ничего не может добавить к поэтическому образу — он вообще самодостаточен. Но различные смысловые разветвления образа для нее могут быть интересны.

 

       Белладонна

 

Трава белладонна

В колодце бездонном

Взошла, ядовитая мгла.

Трава белладонна,

Артерия сонная,

Выросла и зацвела.

 

Почистить колодец

Ленился народец,

Все только смотрел и гадал:

Как высохнут воды,

Обрушатся своды —

Ах, что он в колодце искал?

 

Меж тем белладонна

С подземного трона,

В величии древних побед,

Со дна, издалека,

Вздымала высоко,

Свой ядом налитый побег.

 

И охнул народец;

Смятенье в природе:

Отрава со дна до небес.

Сказали: «Отныне

Мы станем святыми,

Дождемся от неба чудес».

 

Безумный народец

Спускался в колодец,

Чтоб волю свою доказать.

Высокие кроны,

Огромные корни,

Рубить, убивать, корчевать.

 

Но битва, как видно,

Была незавидна —

Ах, что там вершилось на дне?

От пут белладонны

Лишь вопли да стоны,

Как ил, оседали на дне.

 

От крови и гнили

Растения вились

Все выше, до самых небес.

И так вот однажды

Последний, кто жаждал,

В колодце бездонном исчез.

 

Исчез весь народец,

И тихо в природе:

Струится сквозь землю вода,

Течет вдоль колодца,

Но нет уж народца —

Пропал, не оставив следа.

 

Поэзия потому и поэзия, что она не предполагает истолкования. Но стихи не бывают поэзией на сто процентов, а их истолкования, как правило, низводят их содержание до уровня банальности, что сплошь да рядом встречается в литературной критике. Философия в отношении к поэзии никогда и не была истолкованием. Поэтический образ мог быть истоком, отправной точкой для размышления; философия в лучшем случае откликается на поэтический образ не логическим рассуждением или суждениями здравого смысла, а выдвигает более ёмкие смыслы в своей собственной сфере. Образ провоцирует или пробуждает интеллектуальную или духовную интуицию. Можно привести пример философских рассуждений М.Хайдеггера о поэзии Гёльдерлина, в которых, действительно, образы разветвляются в сторону философии.

Поэтический образ самодостаточен, его не сочиняют, а улавливают. Он является сам, поэтому поэзия на заказ, и в том числе так называемая профессиональная поэзия, пусть она хорошо выделана и полна каких-то условных достоинств, производит впечатление чего-то ненужного и пустого, одним словом, ребячества. Напротив, поэзия по наитию или естественно складывающаяся, пусть в ней будут шероховатости, всё же никогда не отталкивает, потому что обычный голос с искренними интонациями всегда лучше, чем поставленный, главная ценность которого в том, чтобы оглашать большее пространство. Всякая «поставленность», излишняя выделанность, профессиональность есть просто ответ на требование рынка, но на рынке нет места ни философии, ни поэзии.

Выбор данного стихотворения как отправной точки для рассуждения отчасти случаен. Я усматриваю его достоинство в том, что оно написано «одним духом» в двойном смысле этих слов: и сразу, и по наитию.

Вообще не дело философии размышлять о преходящем в его конкретности, а значит, никакая сфера человеческой деятельности и она сама в своей целокупности не могут быть предметом внимания философии в ее изначальном смысле, т.е. как первофилософии. Предметное знание — дело частных наук, она же не имеет частного предмета, а всё вообще никак не может быть установлено и представлено как предмет. Ни искусство, ни наука, ни религия, ни социальная и культурная жизнь, и ни что иное, произведенное человеком, ни он сам в своей конкретике не должны слишком долго занимать внимание философа. Все это, как гнёт, придавливает его к поверхности сущего. Именно поэтому философ не может принимать знание науки как действительно установленное, истинное знание. Предметное знание — это магнит, такой же магнит, как привязанность к детям, семье, собственности, месту под Солнцем и Луной. Вопросы, на которые нет ответа не только у науки, но и вообще ни у кого, это и есть её, философии, вопросы. Например, почему вообще существует что-то, а не ничто?

Аристотель при помощи софистической уловки свел понятие Первой философии к мышлению о мышлении. Задав вопрос об истоке всякого движения (а значит, и времени, как его мере), он не остановился на вопросе, на «вопрошании», а смело на него ответил: перводвигатель — это ум, он совершает мыслительные движения, сам оставаясь вне движения. То же и Декарт: в тот пункт, от коего как от недвижного (т.е. где останавливается движение сомнения) перводвигателя начинает движение не только мысль, но и само существование, он поместил мышление или познание, т.е. вместо вопроса предложил сомнительный ответ, ему казавшийся несомненным. Ускользающее знание — это настоящий момент времени. Оно выскальзывает и неуловимо. Установленное знание всегда уже в прошлом и о прошлом. Жизнь накопленным опытом есть жизнь прошлого. Цивилизация, основанная на науке, это проникновение прошлого в настоящее и будущее, которые беспредметны.

Время, если о нем задумываться, порождает множество парадоксов. Например, нет ни одной точки (места) во Вселенной, где не было бы времени (астрономия, конечно, в качестве контрпримера предложит черную дыру, однако, поскольку из этой черноты нет никакой информации, то нельзя и судить об этом), и нет ни одной точки (места) во Вселенной, указав на которую (которое), можно было бы сказать: «Вот оно, время!» (разве что нам опять эту же дыру предложат!).

Речь не идет о физическом времени, которое есть чистая абстракция, параметр в уравнениях. Время качественное, т.е. время, в котором происходят события жизни, вообще таит в себе двойной смысл. Пресловутая стрела времени относится только к специально сконструированной картине физической реальности. Кстати, само понятие абсолютного направления (именно как направления, а не как измеряемой величины), возможно, есть абстракция от определенного способа действования человека, того, например, что у него глаза только спереди головы, а сзади их нет, там, значит, и есть прошлое; то же и руки, и ноги, да и всё, всё, всё, ведь человек так развернут, что абстракция этого разворота легко дает идею направления времени, а, напротив, абстрагирование от этого разворота дает равенство всех направлений, т.е. идею пространства. Даже если это всего лишь метафора (или гипербола), то всё равно, чтобы было одно какое-нибудь направление, логично предположить, что это направление в чём-то, в каком-то «поле». Нельзя помыслить направление ни в чём. Следовательно, либо возможны и другие направления, множество стрел, так сказать, в том числе и в обратном направлении, либо, что логичнее, время следует считать неким, еще более неуловимым полем. Тема времени и временности в новоевропейской философии тончайшим образом разрабатывалась Хайдеггером — времени как горизонта бытия. Но как раз здесь, поскольку речь не идет об онтологии, для нашей темы его анализ слишком изыскан, ведь философия — это же аналитика «тайных» суждений «обычного разума», по Канту. А его, этого разума, тайные суждения запечатаны в слове, в словоупотреблении.

Вернемся поэтому ко времени жизни, «качественному» времени. Здесь любопытный парадокс возникает в относящемся сюда словоупотреблении, а ведь слово и его употребление глубоко укоренены в качестве бытия человека. Если язык — это дом бытия, то тем более он дом времени. Удивительным образом по-разному говорят о времени рода и индивида. Индивид в начале своего времени, кто он? Ребенок, т.е. мы отмечаем младенчество как близость к началу. Род человеческий в его начале для нас «древность». Мы называем «седой древностью» то, что близко по времени к началу (если таковое есть) рода. То есть в начале — ребенок-старик. Понятно, что парадокс возникает лишь тогда, когда род и индивид помещаются в одно время. Если их мыслить порознь, то парадокса нет. Из этого следует только одно: нет никакого общего времени для всех индивидов. Каждый живет в своем времени. Монада непроницаема, у каждой — свой мир. Можно подумать, что это вовсе и не парадоксы, а простая игра слов. Ведь и сама наука есть игра слов, разветвляющаяся в разных направлениях и закодированная значками, чтобы «отводить глаза» непосвященным. Наука, избавляясь от парадоксов, вытесняет их на границу, разделяющую известное от еще не известного. Философия же, напротив, живет ими, парадоксами.

Если монада непроницаема, то всё — в ней, ей принципиально доступен весь мир, её мир, нарисованный на ее внутренней поверхности. Тогда и только тогда она может и познавать, и действовать, и властвовать над миром. Вытеснив парадоксальность времени, от него можно избавиться вовсе, а ведь время есть парадокс как таковой, оно есть то, что распределяет противоречащие определения одно после другого («следом», поэтому оно «идет»; Аристотель назвал его мерой движения). Время есть противоречие во всех отношениях: оно и бытие и небытие, бытие небытия и небытие бытия, изменение и неизменность, единое и бесконечное множество, оно повсеместно и у него нет места, и т.п. Оно всё, что угодно, но только не стрела и никакое другое оружие. Разумеется, поэт опускает все эти различения: поэт всегда властен над своим миром. Он всегда монада. В этом, его, мире — виден исход. В балладе белладонна – Белла Донна – Бала – Баал – Паллада – Балда – Белум. Здесь — завершение времени, воронка деградации человеческого мира. Яд копится из упорного стремления уничтожить зло (одну сторону противоречия), навязчивой святости такой, из времени-противоречия выделяющей стрелу, стрелу в небо из колодца, взывая de profundis, стрелу Беллу Донну, Прекрасную Даму, давшую имя гибельному древу: траве-антижизни.

Растение, дерево, связывает-соединяет в себе землю и небо, при этом небо для него начинается сразу от поверхности земли. Так называемый глаз дерева — это его суть. Он должен находиться точно на границе между двумя стихиями: землей и воздухом. Всё, что выше — в небе, всё, что ниже — в земле. Куда же устремлен взор этого «глаза»? Конечно, на горизонт. Однако тогда горизонт почти совпадает с его местом, с «точкой зрения». Таким образом, только горизонт в собственном смысле находится на поверхности земли, все остальное — либо в земле, либо в небе, ведь оно, небо, начинается не где-нибудь, а сразу «за горизонтом», сразу над границей земли. Горизонт, сходящийся в точку, свертывающийся в неё, дает импульс разворачивающейся спирали древа, ведь всякое растение, если всмотреться в ход его роста (особенно в ускоренном темпе), — это взрыв, раскручивающийся по спирали, как раскручивается наша Вселенная, как несется луч света, вращается Земля и все небесные и земные тела. Тело человека, как и ствол дерева, тоже закручено по спирали, влево или вправо. Эти точки, в которых закручиваются спирали и из коих они вновь раскручиваются, можно называть точками сброса информации. Ведь глаз дерева — это бывший жёлудь, орех, семечко. Растение, живя, собирает в него всю информацию своего вида и хода своей жизни. Затем сбрасывает всю эту информацию на поверхность земли, на свой горизонт. Это — точка сброса информации. Дерево — символ мироздания. Верх, вертикаль — символ устремленности в будущее, корни — прошлого; в нашем стихотворении они в колодце, колодец, разумеется, ассоциируется с глубиной веков. Еще Т.Манн называл историческое время колодцем. Итак, поверхность, граница между небом и землей, горизонт — это как бы настоящее время. «Как бы», поскольку настоящий момент для сознания недосягаем. Настоящее время, таким образом, это то место, откуда разбегается каскад точек сброса информации. Но, разумеется, настоящее — это не здесь и теперь, поскольку любое указывание высвечивает для сознания лишь те предметы, которые уже канули в прошлое, само оно, как горизонт, недосягаемо. Устремляясь к корням (с целью их вырвать или, наоборот, оживить — всё равно), народец только лишь еще больше забил «колодец» в его параллельном значении, как источник истинной воды знания, которое делает свободными. Так вертикаль спорит с горизонтом.

 

Стрелой эта трава выглядит в балладе, потому что maximum энергии приложен к исходной точке ее взлета из глубины бездны и нет отклонения от заданного направления: в небо. Насыщенность ее ядом только лишь подчеркивает образ известной библейской башни — ведь она тоже стрела в небо. Заметим, что в древних традиционных обществах почти повсеместно существовал запрет пускать в небо стрелы. Не только стрелять, нельзя было даже показывать пальцем, например, на Луну. В этой седой древности люди были очень чуткими ко всяким проявлениям тех сил, которые мы, утратившие былую чуткость, называем магическими. Древние знали, что указав пальцем на Луну, например, устанавливаешь с ней непосредственную связь; по этой связующей невидимой тонкой силовой нити мгновенно идет неведомое воздействие. Луна — это местопребывание душ предков, и может быть, те не всегда рады, что их побеспокоили, тем более опасна, в их глазах, стрела, пущенная в небо. Китайцы, например, изобретшие ракеты, не так уж давно стали запускать их в небо, забыв о том, что небо — хрупкое. В древних китайских мифах, например, Нюйва (первопредок) ремонтирует мироздание: от игры детей стал разрушаться небосвод, даже столбы, поддерживающие небо, чуть было не рухнули. Нюйва закрыла пробоины камнями, число которых было 365, а последний камень — драгоценная яшма (Бао Юй, герой романа «Сон в Красном Тереме»). Так древние китайцы представили войну богов и установление ритма земного времени.

Вернемся к стреле. Если есть стрела, то должна быть и стена, препятствие. Если время — мера движения, то его мера в сопротивлении этому движению, в инерции; время — тогда это сразу и стрела, и стена, сама идея направления предполагает «где» и «куда», получается поэтому: стрела-среда-стена, то есть цель. Если есть направление у времени, т.е. и цель, а если цель, то и весь процесс уже оценен — становление и прогресс или деградация и распад. В балладе цель «народца» искоренить зло, вырвать с корнем ядовитое растение, которое от этих усилий набирает мощь и стрелой устремляется в цель-небо, небо-стену. Об это отражение благой цели на стене неба разбился народец и исчез, как туман. Здесь — идеальная схема деградационной воронки, ее идеальный тип. Но они, эти воронки, встречаются на каждом шагу, они расставлены в современном обществе, в его культуре, как капканы, — в самых неожиданных местах. Очевидный пример здесь — это различные массовые сборища (на стадионах, в концертных залах и театрах, на площадях, т.е. везде, где есть скопление людей, толпа, ведь толпа для хороших дел не собирается). Почему они деградационные воронки? Во-первых, потому что скопление людей выравнивает их в единое информационное поле, причем выравнивает по интеллектуальному уровню, как правило, ниже среднего представителя, а нередко и по низшему уровню. А энергетика индивидов суммируется. В целом, толпа представляет собою индивида огромной силы, но с неразвитым интеллектом, нечто вроде Полифема, одноглазого, но сторукого, способного ворочать скалы. Во-вторых, эти скопления людей и цели, ими провозглашаемые, выдаются за нечто безусловно ценное. Культура так устроена, что даже для самого губительного она изыскивает средство (путем переоценки ценностей) включить это в себя под видом заслуживающего одобрения. Например, современный спорт достижений и рекордов. Спортивные соревнования — это перевернутые ритуальные игры, в которых отбирались лучшие, чтобы лучших принести в жертву богам. Современный человек этого понять не может, но древние как раз думали, что нельзя богам предлагать что-либо второсортное. Спорт достижений никогда никого не совершенствовал, напротив, это эффективное средство деформации человека, даже не столько потому, что утрирует лишь одну способность (чаще всего, какой-нибудь телесный автоматизм), сколько потому, что он дезориентирует человека, обращая его лицом исключительно к физическому миру. «Тело» становится уникальным объектом внимания, затмевая собою невидимый мир духов, которому тело не может внимать, будучи занято только собою.

Почти все современные культурные формы являются перевернутыми и утрированными, пародиями на формы традиционной культуры. Театр, например. В традиционном обществе те элементы, из которых потом образовался театр, всегда были пограничными, а актеры и поэты — маргиналами, не только в психологическом смысле, но и по их социальной роли. Среди прочих ритуальных действий, породивших театр, интересна фигура «царя-заместителя».

Во многих древних сообществах царь был священной персоной, которая, в принципе, предназначалась в жертву Богу. Например, в царстве Мероэ (Африка) царь был у власти два года, после чего его убивали, правда, могли убить и раньше, в случае неурожая или поражения в войне. С другой стороны, Фрэзер повествует о часто встречающейся роли царя-заместителя, которого убивали вместо действующего. В течение трех дней этот царь-заместитель пользовался всеми правами настоящего царя, включая его гарем. Все беспрекословно должны были исполнять его приказы. Три дня он пил и веселился, а потом умирал. Таким образом, его социальная роль была непосредственно и его актерской ролью. Трудно указать момент, когда из института поддержания культурного образца театр, выросший из различных элементов ритуальных действий, превратился в инструмент, модулирующий (modus) ход деградации этих самых образцов. Вероятно, этот момент соответствует возникновению «профанного» театра. То же можно сказать обо всех видах искусства: становясь профанными, они неизбежно движутся в этом же русле, создавая свои модусы процесса деградации. При развертывании иллюзии разнообразия (возникновения новых видов, жанров, стилей, направлений, проектов и, наконец, просто отрицания всякого образца) культура «завихривается», т.е. в ней образуются упомянутые выше воронки, «Мальстремы». Понятно, что они носят информационный характер и что этот процесс захватывает всю культуру. Характерным и центральным звеном здесь выступает образ власти. Любая власть есть насилие. На микросоциальном уровне это насилие одной воли над другой. В противоположность этому духовная власть (авторитет) в традиционном иерархическом обществе должна была бы опираться не на насилие, а на знание. В балладе власть вырастает из усилий самого «народца», как доминирующая и возвышающаяся крона растения, «верхи». Еще Гегель в «Феноменологии духа» рассказывал о диалектике «раб-господин», отмечая, что содержание идеи развивается через напряжение раба, разрушаясь в господине, т.е. власть опасна прежде всего для тех, кто ее схватил. Удерживая ее, удерживают и монополию на преступление. Каждый акт власти есть малая обоюдонаправленная смерть: в нем частично умирают и раб и господин. Причем видимость здесь противоречит сущности, ведь позиция властвующего кажется предпочтительней, хотя и «тяжела шапка Мономаха», но никто с ней добровольно расстаться не может. Иерархия или пирамида, на вершине которой олицетворение истинного знания (мудрецы), — очевидно, это идеал государство у Платона. Понятно, что это утопия, и не только потому, что в истории такому фактически нет места, но и потому, что осуществление власти основано не только на способности принимать решения, но и на способности желания. А способность желания и способность знания суть разные «департаменты» души. К тому же «комплекс власти» вообще мудрецам чужд. Интересно, что «Мальстрем власти» представлен в современной культуре как вершина, «верхи», т.е. в перевернутом виде.

Первичное значение власти простое: это свойство присуще даже животным и растениям. Это значение («размеры») пространства, которое может удерживать конкретное существо, индивидуальное «я», собственность «я» в случае с человеком. Растение готово распространиться в пространстве, овладевать им до бесконечности. Животное себя ограничивает, очерчивая круг своих владений. Человек символизирует пространство своей власти, стараясь растянуть его на весь мир. Как говорил нищий Франциск Азизский: «У меня нет ничего, но мне принадлежит весь мир». В этой символизации легко уравниваются физическое, трехмерное пространство и духовное: ведь для отношения контроля нет принципиальной разницы между вещью и живым существом, в том числе и духовным. Символическим средством, замещающим в конечном счете потенциальную власть, становятся деньги, универсальный нивелирующий посредник. Перед лицом капитала, этой «мертвой головы» современного общества, все остальные ценности теряют свою силу.

Деградация власти, запущенная в тот миг, когда роль жертвы отделилась от роли царя, для современной культуры как бы даже объективна. Но в балладе есть указание на то, что «народец» поначалу просто ленился починить колодец. Что же в колодце? Вода. Вода всегда вмещает в себе максимум метафорического смысла: она есть главная субстанция всяческой магии, всё растворяющая и всё очищающая. Колодец — с водой истины, напившись из которого не испытываешь больше жажды. Поскольку в «стихах о траве» изображен пессимистический исход — колодец иссяк, и народец сгинул: не помогли ни экономика, ни информатика, — то обратим внимание на то, как изменилось отношение к истине в современном обществе по сравнению с традиционным.

Истинное знание сохраняли мудрецы. Мудрецов не стало, истинное знание стало уже недоступным, посвящение — формальным, так что даже чужестранец (т.е. внешний, вне иерархии существующий) мог «учиться» у мудрецов — так, например, гласит легенда об учебе Пифагора у халдеев и у жрецов Египта. Этому «внешнему» познанию естественно и по необходимости сопутствует строгая дисциплина и принудительность. Пифагор — это всего лишь общедоступный пример, к тому же он стоит у истоков европейской философии и науки. Философия возникла как любовь к истине, лелеемая и воспитываемая, коей, любви, оказывается, можно даже обучаться! Однако истина всё дальше убегала за горизонт. Наука, опираясь на точность, очевидность и достоверность, стала новой надеждой на достижение истинного знания. Оптимизм длился недолго. Наш мир, конечно, есть лучший из миров, поскольку он по крайней мере существует. Но ведь если он уже лучший, то, чтобы ни делалось, лучше он уже не станет. Так что, возможно, что Святая Инквизиция не так уже была неправа, пытаясь остановить Галилея и иже с ним, который все же ловко вывернулся со своей вертящейся Землей. Но генетическая память о кострах все же осталась у ищущих знания, и жесткость их идеологии (т.е. научного взгляда на мир) в результате даже превзошла бдительность былых гонителей. Научный разум считает себя квинтэссенцией разума вообще, но что бы он ни выдумывал, все равно получается автомат Калашникова, так что без усилий Святой Инквизиции, возможно, и атомная бомба взорвалась бы значительно раньше.

Не стоит, однако, взвешивать пагубы и противодействия, ведь всегда, чем убедительнее плюсы, тем разрушительнее минусы, как это заметил еще Жюль Верн относительно научно-технического прогресса: чем прочнее броня, тем сильнее должны стрелять пушки, так что в конце концов можно попасть из пушки на Луну.

Справедливо ли искать начало всех бед в злом употреблении человеком своего разума, тем более, что и невозможно отметить ту точку на оси исторического времени, где началось это злоупотребление? Разве не в состоянии человек овладеть делом своих рук и ума, а как раб с железным кольцом на шее должен идти туда, куда его тащит время? Вместо вожделенной власти над природой (а значит, и над всем миром) — полная деградация на дне колодца! Эта ирония истории не есть коварство Мирового Духа, это суть самого времени. Ведь научное познание по своей идее есть стремление овладеть временем, а технология есть его, времени, ускорение, согласно М.Элиаде. Но человек стал не господином его, а рабом. И как социальная власть выродилась во власть денег (деньги ведь тоже суть виртуальное время), так и власть знания над природой обернулась рабством недальновидному образцу знания.

Невозможно определить, что есть время, оно само всех и вся определяет, кладет пределы. Во всяком случае, если вдуматься, оно есть место всяких парадоксов. Современная антропология считает человека, с точки зрения эволюции, типологически ребенком обезьяны, т.е. ни один человек не достигает взрослого состояния в качестве представителя животного царства, он телесно остается не более чем обезьяний подросток в лучшем случае, а скорее, просто дитя. Некоторые черты поведения человеческой особи характерны для подростков животного мира: человек не перестает играть до самой смерти, он драчлив и агрессивен, сексуальная жизнь не перестает быть игрой и даже спортом. Иными словами, это такая ветвь эволюции, которая во времени направлена к началу рождения — в детство. Но ведь род человеческий должен, как и все во времени, двигаться к концу. Получается, что этот род движется как бы в двух встречных временах, навстречу самому себе.

Предки, которые были в далеком прошлом, давно ушли. Но мы ведь идем за ними следом, их догоняя, следовательно, двигаясь в будущее, мы догоняем давно ушедшее прошлое. Они, предки, — в нашем будущем! Таких круговращений и парадоксов из глубины времени можно усмотреть множество. В балладе за исправлением устремлялись к корням, в глубокий колодец, в давно прошедшее. Однако — перефразируем автора:

Но где тот колодец,

И что за народец,

Не ведает больше никто!

  Журналы
2013 г. - №1-4
2012 г. - №1-4
2011 г. - №3-4 №2 №1
2010 г. - №3 №1-2
2009 г. - №4 №3 №2 №1
2008 г. - №4 №3 №2 №1
2007 г. - №1
2004 г. - №4 №3 №2 №1
2003 г. - №4 №3 №2 №1
2002 г. - №4 №3 №2 №1
2001 г. - №4 №3 №2 №1
2000 г. - №4 №3 №2 №1
1999 г. - №4 №3 №2 №1
1998 г. - №4 №3 №2 №1
 Список авторов
  Авторы
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ Я
 Об авторах
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ Я
 
Главный редактор: САМОХВАЛОВА Вера Ильинична

© Институт философии Российской академии наук, 1998-2018 гг.
 
© Журнал "Полигнозис", 1998-2018 г.
 


© Сопровождение сайта: Издательство "ИИнтеЛЛ"